Иуда уверен, как и члены Синедриона: мир – материалистичен и практичен. В нем правы те, на чьей стороне сила, власть и деньги. В борьбе за обладание ими все средства хороши. Ради денег Иуда и предал Христа. Это видим во все времена: ради власти и денег Прусий предал Ганнибала, Август – Цицерона, Иуда – Христа. Предавали все: Медичи, Стюарты, Гогенцоллерны, Романовы, Ротшильды, Горбачевы, Ельцины, Гайдары, Чубайсы, Березовские. Для вождей племени иуд предательство стало нормой, второй натурой. Секта каинитов, почитавшая Иуду (возникла еще во II в. н. э.), рассматривала предательство чуть ли не как высшую доблесть. Она и по сей день правит миром и издевается над человечеством. Хотя герой романа польского писателя Г. Панаса «Евангелие от Иуды» предстает перед нами в благообразном облике олигарха и ростовщика, не чуждого философии и культуры. Польский делец-романист попытался сделать из Иуды этакого нового растиньяка – ученого, буржуа, финансиста, торгаша, своего духовного наследника. Это все равно что из американца-христопродавца Бжезинского сделать Иоанна Крестителя.

Иуда утверждает, что Иисус будто передавал ему «философский завет». В чем же состоял сей завет? Лишь много лет спустя после гибели и вознесения Христа понял он его суть: «Так вот, дорогой друг, лишь много лет спустя я понял правду: нет власти без великой крови, (как) нет владычества без страха. Всякий властелин вынужден убивать, и боги подневольны этому закону, все, даже самые добрые, каких может измыслить человеческий разум». Иуда словно оправдывает убийство. Признав, что мир сотворен богом (пусть богом философов), не причастным к делам мира сего, мы превращаем Его в великого убийцу, повинного за все злодеяния, совершаемые на orbis terrarum искони и до конца времен. Вывод напрашивается сам собой: убийство Христа оправдано, ибо он покусился на власть! Молодой олигарх Иуда («представитель уважаемой фирмы, пусть и неподобающе молодой»), друг Синедриона, считая Христа путаником или в лучшем случае наивным идеалистом, предает его из абсолютно «идейных побуждений». Но Христа и ныне предают слуги Его.

Какова судьба Иуды? В Писании было сказано: «Тогда Иуда, предавший Его, увидев, что Он осужден, и раскаявшись, возвратил тридцать сребреников первосвященникам и старейшинам, говоря: согрешил я, предав ложно и лживо кровь невинную. Они же сказали ему: что нам до того? Смотри сам. И бросив сребреники в храме, он вышел, пошел и удавился. Первосвященники, взявши сребреники, сказали: не позволительно положить их в сокровищницу церковную, потому что это цена крови» (Мф. 27: 3–7). Такова легенда, увы, далекая от реалий жизни.

Похоже, что тут налицо скорее явный вымысел. Предатели не раскаиваются и никогда не возвращают полученные за предательство деньги – ни в начале христианской эры, ни в конце ее… Рассказ о том, как Иуда раскаялся и бросил деньги в храме, был выдуман, как и версия Матфея о самоубийстве Иуды. Нормальных человеческих чувств у предателей не бывает. Более отвечает образу Иуды-дельца версия Луки. Тот говорит в Деяниях (1: 18): «Он (Иуда) приобрел землю неправедною мздою, и когда низринулся, расселось чрево его, и выпали все внутренности его; и это сделалось известно всем жителям Иерусалима, так что земля та на родном их наречии названа Акелдама, то есть земля крови». Возможно, Иуду убили, как ныне убивают у нас дельцов-бандитов… В романе М. Булгакова «Мастер и Маргарита» Иуду казнят за донос на Христа по приказу самой римской власти – Пилата. «Землею крови» станет и сама та область, где впоследствии будет утверждаться религия. После того как идеи христианства доказали свою жизнеспособность, возникла нужда в некой организации, которая превратила бы спонтанные надежды, отдельные хаотические мысли первых адептов учения в нечто более основательное, упорядоченное, земное. Ренан пишет, что «дело Иисуса могло быть спасенным в тот день, когда было признано, что церковь имеет прямую власть, представляющую власть Иисуса». Мы не считаем, что одна лишь передача авторитета власти с неба на землю могла возыметь благотворное влияние на судьбы человечества. Тем более что сам Ренан вынужден признать (при всех поклонах в адрес католической церкви, которая, мол, «пройдет через века, не разбившись»): эта Церковь, во-первых, фактически узурпировала христианскую мысль и веру; во-вторых, в качестве формы, в которой предстояло оформиться церковной организации, выбрала Римскую империю. А это значило: весь внутренний остов и иерархические подразделения в ней останутся те же, что и при господстве империи римлян. В высшей мере знаменательно, что податные ведомости римской администрации и церковные книги в Средние века и Новое время почти не различались. Таким образом, церковь умело конвертировала небесную валюту в земную, что с превеликим успехом делает и ныне. Стала ли личность свободнее, совершеннее? Мы в дальнейшем попробуем ответить на вопрос. Но у иных на сей счет сомнений не было: «С тех пор церковь господствует над личностью и, в случае надобности, изгоняет ее из своей среды».

Существует мнение, что собственно Рим и породил христианство. Разумеется, это не так, ибо возникло оно как вызов власти Рима и вообще власти иерархов. При всей, казалось, нелепости такого рода утверждений есть и в них определенный резон. В самом деле, при тщательном анализе остается непонятно, как это после стольких лет гонений христианство одерживает окончательную и триумфальную победу. Видеть в том только волю Господню не позволяет нам знание основ политической механики. Вера была и остается инструментом власти. Полагаем, что, поняв всю ценность и полезность монотеизма, Рим вместо борьбы с христианством решил поставить его на службу своим же имперским интересам. И в перспективе, как мы знаем, христианство преуспело. Не стоит забывать и о том, что Рим обратился к христианству в годину слабости и гибели.

Каждый раз, когда Церковь в лице выдающихся епископов или святых отцов делала еще шаг к получению новой порции власти над всею массою или хотя бы частью верующих, она отнимала кусочек власти у светских правителей. Природа не терпит пустоты. Если где-то нечто убыло, значит, в другом месте прибыло. Церковь неизбежно должна была вступать (и конечно, вступала) в конфликт с институтом императоров, царей. Хотя вскоре она и научилась ловко скрывать свои намерения, как и жажду власти, за ширмой разделения властей: мол, ее власть находится «на небе», а власть царей «на земле», или, как говорится: «Богу – богово, а кесарю – кесарево». Разумеется, как те, так и другие охотились не за бестелесными душами, но за живыми людьми. Церковь сумела выжить, лишь склонив шею пред властями предержащими, «несущими меч в своих руках». Она покорилась воле сильных мира сего. Не будь ее терпимого и даже благосклонного отношения к власти, которое она выработала в себе, в своем поведении, полагаю, ее существование оказалось бы под вопросом. Ее попросту уничтожили бы. Такие прецеденты в истории известны. Строго говоря, произошел размен: светским властям предоставили дела и ценности мирские, церковным – дела и ценности душевные (ну и частично мирские). Не случайно же базилика, этот тип церковного строения, повторявшийся во всех первых храмах, был местом римского суда и коммерческих сделок.

И еще на одну сторону христианского учения нам хотелось бы обратить особое внимание, ибо она вызывает наибольшее внутреннее сопротивление и отторжение (по крайней мере у людей волевых, смелых, решительных и справедливых). Как известно, Христос повелевает смертному безропотно нести свой крест, не бояться мучений, да еще склонять выю перед сильными мира сего. Когда высшая власть угрожает христианину смертью за исповедание им его веры, то максимум, что позволяет Христос, это бегство от такого рода неправедной власти. Даже бранью на брань нельзя отвечать, но следует смиренно воспринимать все эти оскорбления, насилия, грабежи, проявляя «терпимость». А апостол Петр дошел до того, что призывал христиан еще и радоваться, и возблагодарить Бога за дарованные страдания. На наш взгляд, это уже издевательство над миллионами униженных и порабощенных. И грош цена такой «праведной вере»…

Конечно, у древних народов в эпоху античности (да и позднее) считалось хорошим правилом выражать уважение и почтение к особе царя или правителя. Считалось, что тот, кто злословит о правителе, тот «наносит оскорбление государству». Плутарх в жизнеописании Агиса скажет: «Грешно и преступно поднимать руку на особу царя». На царя – грешно и преступно, а на народ – законно и справедливо?! Защитники раннего христианства, конечно, прекрасно видели всю несправедливость и преступность деяний иных царей, императоров, преследующих за веру христиан. Но они категорически запрещают сопротивляться этим преступникам и убийцам. Почему? Оказывается, лучше самому погибнуть, чем убить даже преступника или негодяя.

Киприан заявил: «Оттого-то, когда нас хватают, никто не противится и не мстит вам за ваше нечестивое насилие, хотя весьма обилен и многочисленен наш народ и снабжен всем необходимым. Ибо уверенность в конечном воздаянии закаляет терпение, неповинные вынуждены уступать преступникам» («К Димитриану»). Позвольте, но как же так?! А где же законное право на самозащиту, право на возмездие? Такая религия запрещает человеку сопротивляться неправедным действиям притеснителя, деспота, убийцы. Пусть Бог будет судьей: «Бог ему судья!» Лактанций пишет: «Мы полагаемся на величие того, кто может воздать как за оказанное ему нечестие, так и за страдания и обиды рабов своих. И мы переносим неслыханные страдания, мы даже не противимся и словом, но предоставляем Богу заботу о возмездии». Тому же учит и Августин: «Всякий раз, как императоры впадают в заблуждение, они издают законы в защиту своих заблуждений против истины, по этим законам праведные подвергаются истязанию и заслуживают венцы». Он же в другом месте еще более ясно выражает рабскую суть христианства: «Народы должны терпеть государей, так же как рабы терпят своих господ, потому что такое упражнение в терпении помогает переносить страдания временные в надежде на блага вечные». Позорная и гнусная позиция, не достойная свободного духа!

Он поясняет свою философию примерами из поведения первых христиан: «Хотя град Христов и был рассеян по странам и насчитывались столь многочисленные полчища народов против нечестивых преследователей, тем не менее они до настоящего времени не сражались ради временного спасения и воздерживались от сопротивления, дабы достигнуть вечного спасения. Их вязали, заключали в темницы, били, терзали, жгли, бичевали, рассекали на части, вспарывали им горло, и тем не менее они множились. Бороться же за спасение составляло для них не что иное, как пренебречь благополучием этой жизни ради вечного блаженства» («О Граде Божием»). Апологеты христианства обычно приводят в этом случае хрестоматийный пример с Фиванским легионом. Тот предпочел позволить императору Максимиану предать смерти весь легион, только бы не поклониться ложным богам. Они молвили: «Мы бросаем наши копья; твои спутники найдут безоружными наши руки, но сердца – вооруженными вселенской верой». Мартиролог их гласит: «Произошло беспорядочное избиение мечами покорившихся беспрекословно; сложив оружие, они даже не пытались ни своим множеством, ни угрозой оружием прекратить расправу, но помнили лишь то, что они исповедовали того, кто безропотно был отведен на смерть и, как агнец, даже не отверз уста свои; они также терпели избиение подобно стаду овец, на которых напали волки». Скажем совершенно откровенно: считаем недостойным человека такое раболепное поведение… Мир представлял и представляет собой поле для охоты, где «человек человеку волк» (Локк), и миролюбивым овцам тут не место (разве что лишь для того, чтобы отдать шкуру и мясо). Те же, кто призывает народ покорно терпеть злоупотребления властей, – в сто раз хуже Иуды: тот предал Христа, они предают миллионы и миллионы на поругание и гнет. Наша вера иная: на добро воздай добром, на зло – злом. Смерть за смерть и кровь за кровь. Бедный Иов – не наш герой!

Кстати говоря, символичным стало то, что со временем Церковь и ее художники вложат в руки апостола Павла меч. В западной живописи самый ранний пример изображения Павла в воинских одеждах и с оружием в руках имеется в каролингской Библии. На миниатюре, иллюстрирующей Деяния апостолов, Савл и сопровождающие его лица на пути в Дамаск изображены в античных воинских одеждах. В правой руке будущего апостола – меч… В другой сцене ослепленный иудей Савл повержен на землю, а меч лежит рядом. По мнению Г. Кесслера, представление об апостоле Павле в виде воина сложилось в Риме уже в первой половине VI века н. э. Христианство стало одерживать триумфальную победу, а потому его герои должны были быть изображены как воины-победители. Видимо, необходимостью подавать в массовом сознании образ героев-христиан в ином обличье (не как страдальцев или гонимых) можно объяснить и то, что в поэме диакона одной из римских церквей, по имени Arator («De actibus apostolorum», «О деяниях апостолов»), к слову сказать, написанной по образцу известной поэмы Вергилия, образ апостола Павла подается как некая параллель героическому Энею. Церковь хотела расширить обретаемую власть над миром: для этого надо было вооружить адептов христианства воинственным духом и мечом («Крестом и мечом!»). Это стало уже совершенно очевидно к IX веку н. э., когда в сочинении Иоанна Фульдского «Дополнения к Назону» прямо сопоставляются апостол Павел и Эней, прародитель Римской империи.

История Павла, представленная под видом римской эпики, должна была демонстрировать цели и задачи Римской католической веры – завоевать мир с помощью меча. Цели миссии Павла обозначены в его Послании к римлянам (3:29–30 и 11:13): «Вам говорю, язычникам. Как апостол язычников, я прославляю служение свое». В этом Послании апостола Павла отмечена роль меча как орудия устрашения и знака божьего слуги, который может карать виновных: «…начальник есть божий слуга тебе на добро. Если делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч, он божий слуга, отмститель, в наказание делающему зло» (Рим. 13: 4). Еще более показательны следующие слова Павла: «Царство Божие не в слове, а в силе» (Рим. 14: 20). Заметим, что то было время активного насаждения христианства. Мы увидим, что верховные апостолы с мечом и ключом будут представлены в мозаичной композиции на внешнем фасаде базилики Сан Паоло, возведенной Константином, а также на иконе-таблетке Троице-Сергиева монастыря в России, где Павел изображен с мечом, Петр – с ключом (что нехарактерно для византийского искусства). Так же они показаны на картине Дюрера.

К слову, ведь сами церковные отцы частенько забывали и о смирении, и о христианском долготерпении, когда речь заходила о дележе власти, земли или имущества… О том, что собой представляло римское христианство уже в первые века своего господства пишет П. Гнедич в своей прекрасной книге «История искусств». «В Западной Европе христианство долго имело характер чисто греческий. Даже богослужение и книги богословского содержания были писаны на греческом языке. Латинская церковь клонилась инстинктивно к монархии; сначала представители ее вели скромную жизнь, не желали присвоивать себе никакой особенной власти. Иаков, брат Господень, был, по преданию, первым епископом Рима, и преемники его, принявшие от него благодать, не выказывали стремления ко всемирному господству; но впоследствии религиозные споры, различные толкования догматов породили несогласие между главою Рима и восточными церквами. Св. Киприан на карфагенском соборе говорил: «Мы не должны поставлять себе епископов над епископами, стремиться к деспотической власти: каждый епископ должен поступать, как он знает, как ему кажется лучше; ни он судить, ни его судить никто не может; над нами один судья – Иисус Христос». Однако благие начинания греческого христианства не могли выжить в условиях римской культуры господства, которая воспитывалась в папстве веками. Рим есть Рим. К тому же огромные богатства Римской империи разжигали аппетит даже у «слуг небесных»». И Гнедич продолжает: «Политическое положение и громадное скопление богатств в Риме невольно выдвинуло его представителей на первый план. Римский епископ решался не присутствовать на вселенских соборах, а посылать за себя младших чинов, что было несравненно выгоднее. Епископство Рима, в силу огромных богатств местной церкви, сделалось заманчивым, и избрание на епископский престол вызывало (в их среде. – Авт. ) ожесточенные раздоры. При избрании Дамаса в базилике Цетиньи было убито 130 человек, так как соискатели призвали к себе на помощь толпу гладиаторов и всякой сволочи, а правительство принуждено было употребить для водворения порядка вооруженную силу».

Так возникла трагическая дилемма, которую Церкви, увы, так и не удалось с тех пор преодолеть. Христовы заповеди осуждали богатство, они требовали равноправия, взывали к милосердию, говорили «не укради», «не убий». Власть же (по своей внутренней сущности) выступала и выступает совершенно с противоположных позиций. Гонения на христиан власть предпринимала не из идейных, а из прагматических, экономических, политических или финансовых соображений. Коммунистические наклонности первых христиан напугали еврейских старшин и торговцев. Так, когда фанатичная толпа евреев побивала каменьями дьякона Стефана, делалось это потому, что он своими речами подрывал установленный порядок и иерархию общества. Подобная же история произошла и с апостолом Павлом. Во время проповеди в Эфесе он настолько увлек толпу, что та почти склонилась к тому, чтобы начать поклоняться новому богу – Христу. Но тут против его крамольных речей восстали промышленники и мастера, в особенности серебряных дел мастера (состоятельные люди), изготавливавшие из серебра модели старых храмов и богинь, и фактически жившие за счет поклонения местной богине. Новый бог отнимал у них хлеб насущный. Естественно, они собрались в большую толпу и в течение двух часов кричали, как могущественна и велика богиня Диана Эфесская. И подобных случаев в истории можно обнаружить бесчисленное множество. Спор чаще всего идет не за веру, но за материальные стороны ее воплощения и отправления (прямо скажем, весьма выгодные). С признанием христианства, как отмечает Я. Буркхард, церковь получила в свои руки огромные средства благодаря разнообразным пожертвованиям, не говоря уже о дарах государства. Глаголят о Боге, а думают о злате! И в каком-то смысле был совершенно прав П. Гольбах, говоря о богословских «добродетелях»: «Они называются так потому, что необходимы богословам и имеют в виду интересы духовенства. Богословских добродетелей три: вера, надежда и любовь. Вера отдает во власть духовенству народы, надежда развлекает их неисполнимыми обещаниями, а любовь заставляет их заботиться о духовенстве и давать ему жить на всем готовом». Так произошла полная и трагическая трансформация ядра идеалистических упований и установлений древних христиан.

Но еще более серьезная проблема встает перед Церковью, когда она превращается во влиятельную силу, в господина. С сильных мира сего ведь спрос особый. Не случайно в V в. императоров стали короновать в церкви, а между тронами императора и императрицы появится трон для Господа Бога. Церковь становилась как бы посредником между небом и землей. Конечно, тут уместно вспомнить известные строки из Евангелия, содержащие требование ублажать нищих и алчущих, противопоставляющих богатых и пресыщенных бедным (Лк. 6:20, 21, 24, 25), богача – Лазарю и т. д. Несомненно, требования социальной правды, восходящие еще к Ветхому Завету, к писаниям первых пророков, находили широкий отклик у бедных и порабощенных слоев населения. Речи эти обладали притягательной силой для толпы. Сегодня некоторые утверждают, что апостольский «коммунизм» представлял собой формы жизни, которая наблюдалась и встречалась в Израиле (в пророческих школах). Возможно, в том была объективная необходимость. В трудные времена такая общность имущества (кстати говоря, бывшая добровольной, а не принудительной) становилась как бы веянием времени.

Когда апостол Петр упрекает «капиталиста» Ананию за то, что он утаил вырученную от продажи имения сумму, принес к ногам апостолов лишь часть и выдал ее за всю сумму, он тем самым действует в духе современной некоммунистической налоговой полиции. Надо признать революционность прихода христианства на нашу землю. И в этом смысле, думаю, прав Нефёдов, говоря: «Победа христианства означала окончательную победу революции. Церковь стала символом единения, братства и милосердия; она не только утешала, но и кормила бедных. Императоры передали церкви огромные средства, множество домов и обширные земли; на эти средства создавались больницы, странноприимные дома и раздавалось вспомоществование беднякам; любой нищий мог прийти в храм и получить тарелку супа или монетку на пропитание. Церковь взяла на себя роль системы социального обеспечения, и отныне государство обеспечивало каждому кусок хлеба. Теперь, когда государство приняло в свое лоно церковь, оно предстало перед людьми как община верующих, скрепленная узами любви и братства, а император – как глава этой общины и наместник бога на земле». В каком-то смысле то был шаг действительно революционный. Хотя всерьез говорить о единении, братстве и милосердии, как и об обеспечении каждого «куском хлеба», никто из знающих реалии современной истории не решится ни за что на свете.

В дальнейшем Церковь, став идеологическим гегемоном, неизбежно станет претендовать на духовное руководство миром и на авторитетную монополию. Но ведь для этого нужны не только вера или чудо, но и аргументы знаний. В Библии отражены внутренние опасения и сомнения создателей сего огромного компиляторского труда: «Ибо и Иудеи требуют чуда, и Еллины ищут мудрости; а мы проповедуем Христа распятого, для Иудеев соблазн, для Еллинов безумие», – говорит Павел (1 Кор. 1: 22–23). Нужен был учебник или учебное пособие для начинающих христиан. Библия в том виде, в котором она тогда существовала, не могла выполнить удовлетворительно своей роли. Известный российский философ М. К. Петров отмечал, что даже и в таком виде текст христианства (который, надо полагать, предназначался на роль учебника входящих в жизнь поколений христиан) оказался в целом великоват. Он мог бы, конечно, транслироваться в интерьере подготовки кадров христиан-профессионалов, то есть «в тех же примерно формах, в каких мы сегодня транслируем первоисточники через аспирантуру, но он вряд ли годится для трансляции на уровне мирян». Тем более что хотя среди них было какое-то число талмудистов и начетчиков, от мирян никак не приходилось ожидать «одержимости текстом Библии». Однако поскольку Церковь одержала победу и стала уже государственной религией, она остро нуждалась в разного рода интеллектуальных инструментах управления всем «Божьим стадом». Поэтому нас нисколько не удивляет факт подмены Библии корпусом античных языческих работ, большим по объему, чем даже сама Библия. Поразительно иное: сам факт подмены Библии обнаружился только в XVII в. Так что христиан, подчеркивает русский ученый, более тысячи лет христианству обучали по языческому учебнику. Это равносильно тому, как если бы физикам дали распоряжение изучать физику «по учебнику китайской грамматики, а химии вовсе даже по Гомеру». Разумеется, тому были резоны. Резоны просты – у Церкви не было ничего мало-мальски стоящего (кроме веры), что они могли бы предложить уму.

Однако когда процессии паломников (сотни тысяч несчастных и обездоленных судьбой) устремлялись в святые места, они менее всего нуждались в аргументах познания. Поэтому и на вопрос Тертуллиана: «Что общего у Афин и Иерусалима, у Академии и Церкви?» ответ напрашивался сам собой – прежде всего, это слушатели, народ, паства. И привлекать ее, разноликую, надо было любыми способами. Сие прекрасно понял апостол Павел, говоря в Послании к коринфянам: «Для Иудеев я был как Иудей, чтобы приобрести Иудеев; для подзаконных был как подзаконный, чтобы приобресть подзаконных; для чуждых закона – как чуждый закон, – не будучи чужд закона пред Богом, но подзаконен Христу, – чтоб приобресть чуждых закона; для немощных был как немощный, чтобы приобресть немощных. Для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых». Как видим, Церковь стремилась обращать свой глас ко всем, но в первую очередь к тем, чья жизнь в силу тех или иных причин не удалась, складываясь сложно, тяжело или трагично. В основной массе это был темный и необразованный люд, или же люди наказанные или обиженные судьбой.

Грамотный язычник и образованный грек (эллин) не желали принимать этой странной доктрины. Апостол Павел это признал: «Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, потому что он почитает это безумием» (1 Кор. 2: 14). Если боги греков и римлян были зримы, являясь, говоря словами П. Флоренского, «священными призраками несказанной красоты», и их можно было созерцать, то, очевидно, христианству, которое оспаривало место под солнцем у язычников, дабы утвердиться в сердцах верующих, нужно было выстроить хотя бы равновеликий ряд образов. Греки прекрасны были уже тем, что их религия была доступна и открыта глазу и чувству. А вот среди древних евреев царили иные каноны: «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в оде ниже земли» (Исх. 20: 4). Людям даны глаза, чтобы видеть, уши, чтобы слышать, ум, чтобы воспринять и понять. Как относилось к ним христианство? Признавая важность сенсорных ощущений мира, отцы христианства вначале заняли по отношению к ним негативную, осуждающую позицию. Так, когда апостол Иоанн в Эфесе «воскресил» проконсула Лигдамида и его жену, тот, став христианином, решил запечатлеть его облик, но Иоанн категорически воспротивился этому, сочтя сие грехом.

В дальнейшем мы убедимся, что тому были довольно веские причины. Римские цезари, подвластные им элиты и слуги погрязли в грехах чувственно-плотских наслаждений. Все большее число людей становилось рабами чреувогодия, скотских развлечений и т. д. Стало ясно, что работу органов чувств надо обязательно контролировать. Сам человек не всегда способен к этому, особенно если сильные мира сего подают ему своим поведением дурной пример. Христианство поставило задачу духовного совершенствования человека. Преподобный Фалассий (VI в.) требовал от христианина: «Отдай чувство в служение уму и не давай ему времени развлекать его». В ином месте он прямо подчеркивал приоритет духовной жизни перед плотской: «Да служат тебе чувства и вещи чувственные к духовному созерцанию, а не к удовлетворению похоти плотской». Другой известный подвижник IX в., Филофей Синайский, объясняя необходимость обуздания чувств людьми, писал: «Когда ум изнутри не обуздывает и не вяжет чувств, тогда глаза всюду разбегаются из любопытства, уши любят слушать суетное, обоняние изнеживается, уста становятся неудержимыми, и руки простираются осязать то, что не должно. За этим последуют вместо правды неправда, вместо мудрости – неразумие, вместо целомудрия – блудничество, вместо мужества – боязливость». Он же требует удерживать все чувства даже с помощью некоторого насилия, чтобы сделать «для ума легчайшими сердечный подвиг и брань». В самом деле, тут мы видим в действии закон сохранения и концентрации душевной и физической энергии. Если мы ограничиваем себя и свои плотские желания, больше останется места для работы ума и духа (в том числе и святого). Страстями нужно уметь управлять, чтобы колесо жизни не раздавило нас в своем стремительном движении, ибо «ничто так не поползновенно на грех, как эти органы, не управляемые разумом». Богослов Феодор Эдесский (IX в.) имел в виду прежде всего глаза и уши, однако сюда же необходимо добавить и иные важнейшие части нашего тела (язык, желудок и проч.). С этой целью церковь установила специальные упражнения по работе с каждым органом чувств. Каждое из них продолжалось по меньшей мере час и исполнялось по нескольку раз в день (на виновных накладывали эпитимью). С помощью системы упражнений и наказаний достигалось такое состояние верующих, при котором органы чувств «открывались для Бога и закрывались для греха» (Иоанн Постник). Впрочем, природа все же брала свое.

Однако при всей резонности некоторых установок христианства церковники вскоре, как нам представляется, перейдут разумную грань – и устремятся к подавлению человеческого. Пройдет не так много времени – язык со словом, а также слух станут чуть ли не орудиями сатаны. Христианский аскет Ефрем Сирин (IV в.) воскликнет: «Слух есть широкая дверь. Этою дверью смерть вошла в мир, пожрала столько народов и все еще не насытилась! О, крепко надобно запирать сию дверь!» По мысли иных отцов церкви, самый надежный путь к святости состоял в том, чтобы заградить уста от глаголения, затвориться в своей келье и предаться молчанию или же молитвам. Ничего не делай – только молись, и ты обретешь спасение. «Бездейственность безмолвия возлюби паче, нежели насыщение алчущих в мире и обращение многих народов к поклонению Богу» (Исаак Сирин). Понятно, когда церковь осуждает брань словесную, считая это кощунством и тяжким грехом. Но так и Пушкина с Лермонтовым и Есениным можно причислить к страшным греховникам. Нелепо лишать себя всех красот и звуков мира. Вот и Блаженный Августин признавался: «Глаза любят красивые и разнообразные формы, яркие и приятные краски… Они тревожат меня целый день, пока я бодрствую, и нет мне от них покоя». Не потому ли монахам и монахиням рекомендуется держать глаза опущенными к долу: «не обращать очей туда и сюда, но простирать всегда взор вперед», дабы сохранить целомудрие и чистоту перед Богом. В этих фразах опять же скрытое осуждение известной формулы Древнего Рима – «Хлеба и зрелищ!» Тертуллиан в 211 г. напишет работу «О зрелищах», где требует от христиан осудить конные ристалища, театральные зрелища, избегать поэтических состязаний и гладиаторских боев: «Следуя правилам веры, началам истины и законам благочестия, познайте обязанность свою удаляться от соблазна зрелищ, как и от прочих мирских грехов». Затем под нажимом церкви и религиозных императоров прекратят существование Олимпийские игры… Как видим, даже Богу с трудом даются грани.

Нельзя не упомянуть еще об одной причине, популярности новой религии. Она на поверхности, но о ней мы до сего времени не упоминали. Христианская вера возникла как ответ на непрекращающиеся акты насилия и войны, на потоки крови, триумф смерти. Человечество ужасно устало от этой бесконечной вакханалии жестокости. Неизбежный и закономерный ответ на философию ненависти, что управляла и управляет миром, – это философия любви, провозглашенная Христом. Рим (и не только он один) рухнул, потому что стоял на костях порабощенных народов. Нам кажется, что признание императорами христианства означало признание ими их бессилия удержать народы в рамках традиционной имперской идеологии. Тойнби писал о христианской доброте как первооснове морального авторитета Церкви… В следующем испытании, которое имело место на рубеже IV–V вв., когда обращенная Римская империя рухнула, Церковь вновь ответила в своей традиционной манере; и на сей раз воздаянием было обращение варваров. В эпоху, когда пустые и безверные слова «Phasti Triumphales» (погодные списки триумфаторов. – Ред .) были начертаны на камне Капитолия и глубокое военное и политическое банкротство постигло государственную римскую систему, Церковь в лице лучших сынов явила миру один из наиболее удивительных триумфов христианской доброты.

Властью, которая действовала столь неотразимо (просто потому, что противопоставляла Силе явление совсем иного порядка – Доброту), папа Лев остановил Аттилу на его пути к Риму. Знаменательно и то, что святой Северин становится освободителем верхнедунайских провинций, вконец разоренных войной и неумелым управлением. Мы видим, как он «берется за дело без защиты, поддержки, подготовки, и воинственный вождь алеманнов дрожит в его присутствии, как никогда не дрожал во время битвы». Возможно, что именно доброта и способна творить чудеса. Григорий Богослов скажет: «Душе израненной доброе слово – лекарство». Израненной душе человечества в высшей степени была необходима христианская вера – если не для исцеления, что, как убедимся, проблематично, то хотя бы для более сносного существования.

Впрочем, как мы хорошо знаем, и сама Церковь не останавливалась перед жестокими мерами против инакомыслящих, против всех тех, кто в дальнейшем будет заподозрен в так называемой «ереси». Она даже громко восхваляла тех, кто готов служить орудием христианской веры. Скажем, император Федосий I, мечтавший о христианской ойкумене и крестившийся в 380 г., был назван церковью посланцем Господа и восславлен ею как Феодосий Великий. Но можно ли его назвать истинным христианином только на основании того, что он запретил поклоняться другим богам? Ведь и сам он вел себя в духе традиций той жестокой эпохи. Это по его приказу сносились языческие храмы, включая известный александрийский Серапеум. По его указу были запрещены под страхом смертной казни все языческие обряды. Он вовсе не следовал милосердным заповедям Христа, убивая всех виновных и невинных без разбору, видимо, следуя более позднему циничному высказыванию одного из таких «верующих». А тот заявил: «Убивайте всех, пусть Бог сам разберет, кто из них грешник, а кто праведник».

Так, когда в Фессалониках убили одного из римских военачальников, Феодосий приказал произвести показательную расправу. Его солдаты согнали в цирк и перебили семь тысяч горожан. М. Бувье-Ажан с вполне справедливым возмущением восклицает: «Разве (же) так поступают Посланцы Господа? Архиепископ Миланский отлучил Феодосия от церкви. Тот совершил покаяния и был прощен. Человеку свойственно заблуждаться, и избыток рвения – это всего лишь избыток рвения… И Феодосий все-таки, возможно, Посланец Господа». Так вот боги отличают своих.

Почему массы приняли христианство? Чем привлекла миллионы верующих новая религия, начавшая победоносное шествие по миру? Человечество не терпит пустоты. Люди созданы для веры, и вопрос в том, что или кто становится ее объектом. Говорят же, вера – это опора: «Сия вера апостольская, сия вера отеческая, сия вера православная, сия вера вселенную утверди!» (таковы слова из последования Торжества Православия). И хотя наша Вселенная устроена совсем по иным – физическим, а не божеским законам, – обитающие на ней люди живут и руководствуются не только физическим и материальным, но и духовным началом. Нуждаясь в духовности, иные люди обрели оную в христианской вере. Несмотря на все слабости религиозных доктрин, вера помогала обрести мир и упокоение в душе, никого не успокоив.

Причем преследования христиан шли не только в самом Риме или в Израиле, но и всюду, где только ни обитало еврейское население. Скажем, так было в Саламине, одном из древнейших античных городов, что расположен на восточном побережье острова Кипр. В этих местах в ту пору протекали труды и дни многих святых, почитаемых поместными церквями. Иудеи, препятствуя распространению новой религии на острове, в 116 г. н. э. во время восстания разрушили Саламин и убили там 24 тысячи христиан… Уже одно это указывает на их отношение к Христу и христианству. Но вот что представляется extra ordinem (из ряда вон) – факт противоборства иудеев и христиан они переиначат и подадут как победу иудаизма… В заключительных строках «Истории израильского народа» Ренана о событии сказано: «Через христианство иудаизм поистине завоевал мир. Христианство есть шедевр иудаизма, его слава, резюме его эволюции. Христианством кончается вековая борьба двух элементов, которые были в иудаизме». В действительности с явлением христианства началась многовековая борьба двух элементов как в человечестве, так и в иудаизме! Сам Ренан признавал, что с рождением христианства иудаизм хотя и продолжает существовать, но уже лишь как «иссохший ствол наряду с единственно плодоносной ветвью». Отныне вся «жизнь отлетает от него». Христианство в лучших его традициях и сынах (в том числе и прежде всего в православии) стало шедевром уже не иудаизма, а скорее антииудаизма.

О преследованиях христиан (уже римлянами) стоило бы сказать вот еще что. Вспомним Гая Плиния, Плиния Младшего (61—114 гг. н. э.), который, будучи легатом императора Траяна в провинции Вифиния и Понт (в 111–113 гг. н. э.), наблюдал в том числе и за деятельностью христианских общин… В письме к императору он выразил свое к ним отношение – западного интеллектуала к христианству. Плиний признается, что «никогда не участвовал в изысканиях о христианах» (то есть знаком с проблемой понаслышке). Далее показаны действия его как легата: «Пока что я по отношению к лицам, о которых мне доносили как о христианах, действовал следующим образом. Я спрашивал их: христиане ли они? Сознавшихся я допрашивал второй и третий раз, угрожая казнью; упорствующих я велел вести на казнь. Ибо я не сомневался, что, каков бы ни был характер того, в чем они признавались, во всяком случае упорство и непреклонное упрямство должно быть наказано. Были и другие приверженцы подобного безумия, которых я, поскольку они были римскими гражданами, отметил для отправки в Город (Рим). Скоро, когда, как это обычно бывает, преступление стало по инерции разрастаться, в него впутались разные группы». Как видим, не только евреи, находившиеся на периферии цивилизации, но и элита Рима долгое время не желала воспринимать христианство. Арий называл Христа не иначе как «произведением» и даже «тварью».

Преследования христиан берут свое начало с указа 202 г. н. э., когда пыткам и казням подверглись десятки тысяч человек. Эти преследования знали ряд этапов. Одни из первых свидетельств гонений дал Лактанций (250–325 гг. н. э.), писатель и преподаватель латинской риторики. Он свидетель тех гонений, в частности принятия императорского указа 303 г., в котором Диоклетиан ограничил права христиан при дворе и в армии, положив начало «Великому гонению», как назовут его впоследствии. Лактанций в его трактате «О смерти преследователей» подробно описал, как все это происходило: «Император же бесновался не только среди приближенных, но уже повсеместно, и заставил первую среди всех дочь Валерию и супругу свою Приску (обе женщины стали исповедовать христианство. – Ред .) оскверниться жертвоприношениями. Были убиты влиятельные некогда евнухи, благодаря которым и дворец, и сам император прежде твердо стояли на ногах. Схваченные пресвитеры и священники объявлялись без какого-либо доказательства или признания виновными, и их вели на казнь со всей их паствой. Людей без разбора пола и возраста насильно тащили на сожжение; причем их было такое множество, что предавали огню их не поодиночке, но сбитыми в стадо; прислугу, привязав каждому камень к шее, сбрасывали в море. И не менее жестоко преследование обрушилось на весь прочий люд. И судьи, разосланные по всем областям, принуждали к жертвоприношениям всех и вся. Темницы были полны. Выдумывались неслыханные способы пыток; и чтобы кому случайно не был определен справедливый приговор, в особых местах, а также перед судилищем, были установлены жертвенники, чтобы состязающиеся стороны совершали жертвоприношения, и …излагали обстоятельства дела; вследствие этого к судьям приходили, словно к богам… Стенания охватили всю землю, за исключением Галлии, от востока до запада бесновались три свирепые твари». «День тот погибели первый стал первой причиной несчастий» («Энеида», Вергилий). В дальнейшем эти несчастья и беды христиан лишь умножились.

Регулярные гонения на христиан возникли в эпоху императора Деция (250 г. н. э.). По повелению императора издали указ, потребовавший от христиан продемонстрировать их приверженность языческому культу. Тот, кто не пожелал этого сделать, заключался в темницу, подвергался казни или же отдавался на растерзание диким зверям. Политику гонений этих людей продолжили императоры Галл и Валериан. Говорят, особенно свиреп по отношению к христианским мученикам был Диоклетиан, взошедший на престол в 284 г. н. э. Согласно его эдикту 303 г. все христианские храмы должны были быть разрушены, а все их священные книги сожжены. Пытки, которым подвергались христиане, отказавшиеся предать их веру и отречься, описал епископ Евсевий в книге «Церковная история»: «Здесь тысячи людей – мужчин, женщин, детей, презрев эту временную жизнь, вытерпели за учение Спасителя нашего смерть различного рода: одних, после «когтей», дыбы, жестокого бичевания и множества разнообразных пыток, о которых слушать страшно, предавали огню; других топили в море; иные мужественно подставляли свои головы под мечи палачей; некоторые умирали в пытках; иных уморили голодом, других распинали – или как обычно распинают преступников, или более жестоким образом, пригвождая головой вниз и оставляя в живых, пока не погибали от голода на самом кресте. Пытки и страдания, которые вынесли мученики в Фиваиде, превосходят всякое описание. Все это творилось не несколько дней, не в течение короткого времени, а длилось долгие-долгие годы. Погибших бывало иногда больше десяти, а иной раз число их доходило почти до шестидесяти. Иногда в один день сразу было убито сто человек: мужчин, детей, женщин, которые скончались после разнообразных пыток, сменявших одна другую». Также и на Кипре, в Саламине (306 г.), при императоре Максимиане за открытое и публичное исповедание христианской веры были язычниками «усечены мечом» трое великомучеников, пресвитер Аристоклий, диакон Димитриан и чтец Афанасий. Святой Аристоклий из города Тамасса, где он был пресвитером, во время гонений ушел в горы и там поселился в одной из пещер, где якобы и получил божественное повеление идти в Саламин и там принять мученическую смерть за Христа. На своем пути в селении Ледра (в храме апостола Варнавы) святой Аристоклий встретил диакона Димитриана и чтеца Афанасия. Вместе они пришли в Саламин, где, встав на возвышенном месте, троица начала открыто исповедовать христианскую веру. По приказу правителя острова святые были схвачены и преданы мученической смерти». Несмотря на это, примеров подвижничества святых было немало.

Христиане продолжали бороться и отстаивать свои взгляды и веру. Как выразился во II в. Иустин, обращаясь к мучителям христиан: несмотря на все силы, каковыми располагает всемирный владыка Рим, мы будем неуязвимыми: «Можете нас убивать, но не можете нам вредить».

Однако давайте объективно посмотрим на то, что представлял собой император Диоклетиан (284–305 гг. н. э.). Выходец из бедной далматской семьи, он сделал карьеру, будучи военным, командиром элитного офицерского полка, охранявшего императора. Диокл (так его звали вначале) был самым замечательным руководителем империи со времен Августа. В 293 г. Диоклетиан преобразовал систему двойного соправления в тетрархию (то есть во главе управления империей стояли два Августа и два цезаря). Главное же, что он сделал, – так это стал выдвигать людей на высшие посты в империи не по родственным связям, а по заслугам. Новая система управления империей была довольно жесткой. Дело в том, что ему приходилось выводить страну из кризиса, вызванного смутным временем правления Галлиена. Тогда в стране быстро росли цены, стоимость динара упала, исчезло из обращения золото, и стало почти невозможно собрать налоги в нужном количестве. Никто не мог или не хотел давать деньги взаймы власти. Что ему оставалось делать? Тут уж пришлось пойти на отмену всех привилегий и освобождений от налогов. Он ввел в империи единообразную налоговую систему, объединил провинции в более крупные формирования (диоцезы), в соответствии с природными и географическими особенностями, взяв на себя управление восточными провинциями и сделав резиденцией азиатский город Никомедию. При нем были созданы нормальные условия для работы крестьян, которые отныне были свободны от обязательств самим продавать продукцию (для выплаты налогов деньгами). Это были «райские условия для производителя». Хотя его и считают «гонителем христиан», но он был гораздо более справедливый правитель, нежели так обожаемый церковью Константин. Он мало тратил на себя лично и на свое окружение, не признавал личной роскоши, и у него не было гарема.

Деньги, которые поступали в виде налогов, благодаря созданному им механизму шли на цели обороны, политические нужды и управление империей. Ни разу в годы его правления готы не проникали в глубь империи. Достоинства его заметно перевешивают факт гонений на христиан, которые имели очень ограниченный характер. К тому же в его действиях был свой резон. Вот как объясняет мотивации поступков императора Дж. Бейкер: «Однако среди обвинений в адрес церкви было по крайней мере одно, против которого Диоклетиан не мог возражать и которое он не мог оставить без внимания. Он сделал монарха, наделенного божественной властью, краеугольным камнем своей концепции реформированной империи. Церковь была единственной силой в мире, которая в принципе отказывалась признать божественность монарха. Мало того, она открыто отвергала власть цезаря… Соответственно, церковь выступала против той системы, создание которой Диоклетиан успешно завершал. И при этом церковь была очень могущественной организацией, чьи щупальца расползлись по всей империи. По влиятельности и сплоченности она уступала разве что армии». Кстати, уточним: реальной фигурой, спровоцировавшей гонения, был «зверь» Галерий, римский император с 305 г., выходец из Сердика (Софии). Его усыновил Диоклетиан, выдав за него замуж свою дочь. Как бы там ни было, а 23 февраля 303 г. была захвачена и разорена церковь в Никомедии, священные тексты сожгли, а христианскую веру объявили вне закона.

Картина гонений на христианских мучеников в Риме (в эпоху Нерона) представлена и у Тацита… Тот писал в «Анналах»: «И вот Нерон, чтобы побороть слухи (что пожар был устроен по его приказанию. – В. М. ), приискал виноватых и предал изощреннейшим казням тех, кто своими мерзостями навлек на себя всеобщую ненависть и кого толпа называла христианами. Христа, от имени которого происходит это название, казнил при Тиберии прокуратор Понтий Пилат; подавленное на время это зловредное суеверие стало вновь прорываться наружу, и не только в Иудее, откуда пошла эта пагуба, но и в Риме, куда отовсюду стекается все наиболее гнусное и постыдное и где оно находит приверженцев. Итак, сначала были схвачены те, кто открыто признавал себя принадлежащими к этой секте, а затем по их указаниям и великое множество прочих, изобличенных не столько в злодейском поджоге, сколько в ненависти к роду людскому. Их умерщвление сопровождалось издевательствами, ибо их облачали в шкуры диких зверей, дабы они были растерзаны насмерть собаками, распинали на крестах, или обреченных на смерть в огне поджигали с наступлением темноты ради ночного освещения. Для этого зрелища тот же Нерон предоставил свои сады; тогда же он дал представление в цирке, во время которого сидел среди толпы в одежде возничего или правил упряжкой, участвуя в состязании колесниц. И хотя на христианах лежала вина и они заслуживали самой суровой кары, все же эти жестокости пробуждали сострадание к ним, ибо казалось, что их истребление не в видах общественной пользу, а вследствие кровожадности одного Нерона». Заметим, что Тацит даже не сомневается в виновности христиан, хотя лично и не приемлет кровожадных методов цезаря.

Чтобы понять причины естественного недоумения простых людей при виде тех, кто поклоняется какому-то богу, галилейскому Мессии, у которого нет привычных храмов и статуй, кому не приносят жертвоприношений (хотя потом церковь все это даст верующим), приведем недоуменные вопросы римских воинов, обращенные к апостолу Павлу, коего они вели на казнь: «Скажи нам, Павел, где же тот Царь, и где являлся Он вам, и как узнали вы Его, и что хорошего Он дал или обещал дать вам, дабы вы, христиане, так горячо Его любили и ни на каких условиях не хотели б религии нашей принять и жить, наслаждаясь радостями этой жизни, но, словно бы к прелестнейшей утехе, стремились мученически умереть за Него? Великое нам в том видится заблуждение: веселье и самое жизнь ненавидя, жаждать всем сердцем казни и смерти». Представления римлян о нормальной и приятной жизни у обычного люда вступили в противоречие со строгими христианскими взглядами.

Однако, с другой стороны, именно дерзкий отказ от того, чему неистово поклонялся Рим (жажда денег, власти, удовольствий, чревоугодие, веселье, развлечения), то есть отказ от принятой системы ценностей римского мироустройства, и привлекал в ряды христиан огромное число недовольных этой гнилой системой. Весьма привлекательно выглядели такие моральные ценности, как братская любовь, супружеская верность, забота о бедных и сирых. «Вспомни о бедных, прими и накорми их», – призывал один сирийский епископ. Важно подчеркнуть и такой момент: новая религия по сути дела стирала социальные различия между людьми. То, что христиане считали друг друга равными и называли братьями, имело огромное значение. Это фактически ниспровергало всю систему социальной стратификации, которую воздвиг Рим за тысячу лет. Подобная идеология была крайне притягательна и для стран Востока, хотя обряды христиан не были такими зрелищными, как обряды культа Митры и Кибелы.

Что явилось главной причиной яростных гонений на христиан? Почему христианство и Римская империя смотрели друг на друга как два зверя, готовые растерзать один другого, возможно, не вполне понимая корни вражды. Христианские идеи подрывали основы римского строя и той системы, что давно утвердились в тогдашнем мире. Церковный автор Евсевий, говоря о введении второго эдикта против христиан, проговаривается и указывает нам на истинную причину их преследований: «В скором времени, когда некие люди попытались завладеть царской властью в области, именуемой Мелитинской, а другие – в Сирии, вышел царский указ повсюду бросать в темницу и держать в оковах представителей церкви». Так вот где собака зарыта… Оказывается, и тут борьба за власть. Правда, у христиан были веские причины не принимать законов Рима. Они справедливо указывали на то, римское государство, его цивилизация основаны на лжи и грабежах, что сила римлян – исключительно в войнах, неправде и дерзости. Потому христианская эсхатология обрекала Рим на муки огненные.

Рисуя картину поглотившего Рим пожара, автор Апокалипсиса писал: «Веселились о сём и небо, и святые апостолы, и пророки». О том же говорится и в апологии Минуция Феликса: «Все, что римляне содержат в своей власти, чем обладают, – все это добыча их дерзости; все храмы их воздвигнуты из награбленного имущества, они обирали для этого города и религиозные учреждения. Римляне сильны не потому, что религиозны, но потому, что безнаказанно совершали святотатство». Надо признать, в этих словах есть своя жестокая правда. Известно, что правда всегда глаза колет. Это был вызов всему римскому обществу. И не случайно христиан иногда еще называли hostes populi Romani (враги римского народа). Они и были врагами строя, не принимая губительных для людей безнравственных зрелищ и нравов позднего Рима. Но и церковные иерархи сами стремились занять место цезарей… И апостол Петр был казнен вместе с другими. На ватиканском холме обнаружили его могилу.

К тому же христиане не жаловали культуру – театры, литературу, ораторов и философов. «Нет ереси, – говорил Тертуллиан (160–220 гг. н. э.), – которая бы не имела начала в учении философов». Этот римский писатель, юрист и теолог видел в философии чуть ли не первопричину всех бед и грехов человеческих. Он проклинал Аристотеля за его диалектику, говоря, что многие философы (вместе с учениками) будут гореть в пламени Страшного Суда, а знаменитые поэты должны трепетать не столько пред судом Миноса, сколь пред судом Христа. В труде «О проскрипции против еретиков» Тертуллиан гневно восклицал: «Все это учения людские и демонские, льстящие слуху и рожденные изобретательностью языческой мудрости, которую Господь называет глупостью: немудрое мира избрал Он для посрамления даже самой философии. Она, конечно, есть материя языческой мудрости, безрассудная толковательница Божественной природы и установления. Как раз от философии сами-то ереси и получают подстрекательство… Тот же предмет обсуждается у еретиков и философов, те же вопросы повторяются: откуда зло и почему? откуда человек и каким образом? и, что недавно предложил Валентин, откуда Бог? Конечно, от мысли и преждевременных родов. Жалкий Аристотель! Он сочинил для них диалектику – искусство строить и разрушать, притворную в суждениях, изворотливую в посылках, недалекую в доказательствах, деятельную в пререканиях, тягостную даже для самой себя, трактующую обо всем, но так ничего и не выясняющую. Отсюда их нескончаемые россказни и родословия, и бесплодные вопросы, и словеса, ползучие, как рак… Итак: что Афины – Иерусалиму? Что Академия – Церкви? Что еретики – христианам? Наше установление – с портика Соломонова, а он и сам передавал, что Господа должно искать в простоте сердца. Да запомнят это все, кто хотел сделать христианство и стоическим, и диалектическим. В любознательности нам нет нужды после Иисуса Христа, а в поисках истины – после Евангелия. Раз мы верим во что-то, то не желаем верить ничему сверх этого: ибо мы верим прежде всего, и нет ничего более, во что мы должны бы поверить». Досталось крепко от ортодоксов и театру. Театр есть не что иное, как святилище Венеры, дом муз, где правят Венера, Бахус и сатиры. Поэтому сторонник аскетизма Тертуллиан сравнивал театральные представления с языческими празднествами, осуждая театр за те якобы гадости, что показываются на его сцене, «оскорбляя стыдливость и нравственность зрителей». На сцену на обозрение людей всех возрастов и званий выводят блудниц, жертв публичной похоти. Глашатай объявляет им место и цену, перечисляет их достоинства, в том числе и такие, «о которых лучше было бы умолчать, чтобы не осквернять свет дня». Тертуллиан напрасно взывал к римскому сенату, всем сословиям в надежде, что они «прилюдно покраснеют» (хоть раз в году). То был глас вопиющего в пустыне…

Программа запрета всех видов театральных постановок и литературных произведений – это явный экстремизм… Однако иные из упреков не лишены оснований: «Если комедия учит бесстыдству, то трагедия – жестокости, злочестию и варварству: рассказ о постыдном деле столь же бесполезен и опасен, как и само дело». Двойственность морали римлян очевидна. И Тертуллиан осуждал их за такое поведение: «Что считают они в одном месте запрещенным, то в другом признают позволенным. В итоге, кто на улице посовестился бы задрать рубашку, чтоб справить нужду, тот в цирке без всякого зазрения обнажает скромные части тела. Кто бережет свою дочь от оскорблений, тот сам ведет ее в театр, где она слышит непристойные речи и видит неприличные жесты. Кто на улице остановит разбушевавшегося драчуна, тот спокойно смотрит, как на арене кулачные бойцы избивают друг друга. Кто не выносит вида покойников, тот в амфитеатре с удовольствием смотрит на тело, плавающее в луже крови. Кто пришел посмотреть на казнь преступника, сам плетьми и розгами толкает гладиатора, против его воли, на убийство». Мы в дальнейшем, говоря о Риме, расскажем об этой позорной странице.

Таким образом, именно святые отцы стали подвергать науку, искусство, образованность, красноречие критике и осуждению. «Ваше (языческое) красноречие – есть не что иное, как орудие неправды, ваша поэзия воспевает только ссоры и любовные проделки богов на пагубу людей, глупцы и льстецы были все ваши философы. Ни один из ваших философов не произвел ничего великого и достойного, ни Диоген, живший в бочке, чтобы явить себя чуждым потребностей, и умерший потому, что он ел грубые полипы, ни Платон, который любил лакомые обеды Дионисия (Сиракузского), ни Аристотель, который льстил Александру (Великому); все они не были свободны от суетности и притязательности. Или, что достойного и удивительного сделали ваши киники?» – восклицал христианин Татиан. Августин (354–430 гг. н. э.) и вовсе безапелляционно заявит: «Вне богословия – философия ничто».

Ненависть христиан к Риму была так велика, что распространялась на музыку, живопись, архитектуру и даже на школы. При таком отношении к ним язычники и Империя отвечали христианам тем же. Поводов для взаимной вражды у сторон более чем достаточно. Они ненавидят наших богов, а мы – их. Они не призывали за стол Геркулеса, как это принято у Рима, – ненависть к ним растет. Нет дождя или землю поразила засуха – ненависть растет. Язычники видели гнев божий даже в капризах природы. По свидетельству Августа, кое-где в Северной Африке сложилась поговорка: «Если нет дождя, то вини во всем христианина». Иные видели в них атеистов, которые не почитали патриотических богов Рима. Ненависть масс подогревали жрецы, волхвы, шарлатаны. Ведь их искусство и власть могли исчезнуть с распространением идей христианства. Широко распространено такое заклинание: «Прочь отсюда, атеист, эпикуреец, христианин». В свою очередь и христиане отвечали тем же: считали оракулов, астрологов, хиромантов, предсказателей демонами и всячески поносили.

Таким образом, против христиан возникла довольно мощная коалиция. «Народ в Римской империи, – писал А. Лебедев, – положительно мог требовать от правительства гонения на христиан, если желал того, и правительство не в силах было отказывать народу в этом требовании. Демагогия, самая опасная, развивалась во время императорского Рима. Толпа никогда, быть может, не обладала большей силой, как в это время, хотя она и лишена была свободы. Тираническая императорская власть, часто не находя себе поддержки в других слоях общества, искала и (успешно) находила себе эту поддержку в черни. Деспот, говорит Прессансе, потому только держит власть в своих руках, что он служит не истинным интересам, а страстям народным; тирания всегда есть результат двоякого подчинения: властелина, который потворствует своему рабу, и раба, который льстит своему властелину. Поэтому-то владычество римских императоров было вместе с тем и владычеством народа. Недовольный уже одним хлебом, который даром давался ему в столице, и цирком, которым забавляли его, народ из ненависти к христианам еще требовал и смерти христиан и к обыкновенному крику: panem et circenses (хлеба и зрелищ) прибавлял еще новый ужасный возглас: christianos ad leones (христиан – львам). И императоры, а за ними и проконсулы провинций не могли отказать толпе, на которую они опирались, – отказывать в ее требованиях». Отражая мнение народа, власть не могла быть безучастной к его требованиям.

Борьба с новым религиозным течением была долгой и трудной… Даже тогда, когда при Константине христианство победило, долгое время язычество еще сохраняло влияние. Так, языческие города и храмы продолжали пользоваться милостями императоров. Константин давал жалования схолархам и профессорам. Он увеличил их привилегии и освободил их от обременительных налогов и тягот. Афинские школы все еще пользовались огромной популярностью. В них обучались богатые студенты из провинций империи, набирались уму-разуму будущий император Юлиан, софист Либаний, св. Василий и св. Григорий. Афины наслаждались благами терпимости. Не давали ощутимых результатов и меры, принимаемые против язычников. На запрещения приносить жертвы язычники не обращали никакого внимания. Почти весь IV век новой эры был веком веротерпимости, хотя время от времени веротерпимость и давала трещины. Некоторый подъем язычества при Юлиане Отступнике задержал движение христианства (почти на 20 лет). Император Валентиан I, подтвердив права, привилегии языческих жрецов, запрещал язычникам принесение их кровавых жертв. Заметим, что язычники и христиане совместно посещали школы и участвовали в диспутах. Только указом 396 г. уничтожались все привилегии языческих жрецов на Востоке. К тому же многие жрецы становились ревнителями новой религии, что вполне объяснимо, ибо она, видимо, больше отвечала всему складу их жизни и веры, нежели какие-то там философские учения.

В работах отцов христианства часто подчеркивается, что жизнь первых христиан, объединенных общею верою, была построена на началах взаимной любви. Эту сторону благодатного воздействия св. Духа апостол Павел считал чрезвычайно ценной и важной. Но в отношении язычников те повели себя самым негуманным и диким образом. Один из поздних римских историков, Евнапий (IV в. н. э.), описывал то, как в Египте фанатики-христиане уничтожали в Александрии языческих богов, храм Сераписа, а заодно и людей.

История возникновения этого культа и храма такова (в описании В. В. Струве). Когда в Египте появился Александр Македонский, многие египтяне, помнившие весь ужас завоевания Оха, а также период господства «служителей Сета, проклятых азиатов», когда вся земля «заполнилась слезами», восприняли его как «защитника и спасителя страны». Казалось, наступила новая эра торжества света и добра. Александра восприняли тут как величайшего бога, и он старался вести себя со своими новыми подданными подобающим образом. Именно при нем, как иные считают, жрец Манефон, «отец египетской истории», знавший греческий язык, был принят в число советников великого царя. По мнению Струве, именно он мог принять участие в слиянии в один образ бога Амона с Осараписом, пытаясь таким образом сблизить богословские системы Фив, Гелиополя и Мемфиса. Затем сей бог был трансформирован в Сераписа, представителя «первой известной нам в Средиземноморье мировой религии». Услугами иерограммата Манефона воспользовался затем сатрап Египта Птолемей. Тот стал помогать ему укрепить Его авторитет и помог организовать культ Сераписа.

Евнапий писал: «Исчезло не только почитание богов, но и сами здания, и все произошло, словно в поэтических мифах, повествующих о победе гигантов… Эти люди, ополчившись на святилища, словно на камни и на каменотесов, без всякого повода и без объявления войны совершили на них набег и разрушили храм Сераписа. Они победили, повоевав с храмовыми дарами, не встретив серьезного сопротивления и не вступив в открытый бой. В этом смысле они с таким рвением сражались против статуй и посвятительных даров, что не только одержали над ними верх, но и взяли «в плен» (как захватывают в плен свою добычу воры), а единственным их тактическим замыслом было получше спрятать награбленное. Не смогли грабители унести только фундамент, потому что камни в основании храма Сераписа оказались очень тяжелыми, и их было нелегко сдвинуть. Разрушив и разорив все, эти «благородные и отважные воины», обагрившие свои руки кровью, но не пожелавшие очиститься, говорили после, что победили богов и считали свое святотатство и нечестие достойными восхваления». Затем в священные (для язычников) места они привели так называемых монахов, что по виду «были люди, но жили как свиньи и открыто совершали тысячи преступлений, о которых невозможно даже и говорить». Что можно сказать на сей счет?

Причина конфликта ясна: и язычники затаили злобу на христиан. Когда в Каламе отмечали праздник Сераписа (в 408 г.), юнцы-язычники стали осыпать храм христиан камнями. В суматохе кого-то задавили насмерть. Монахи и епископ попрятались в страхе. Тогда христиане разбили языческую статую Геркулеса (в Суффете), а язычники в ответ предали жуткой смерти 60 ни в чем не повинных христиан. Августин обвинял язычников в том, что те «похоронили Римский закон». Он так говорил им: «Вы твердите о своем Геркулесе? Мы вернем его вам. Металл есть, камня хватает, мрамора более чем достаточно, художники многочисленны. Вот: вашего бога можно изваять, выточить, украсить. Мы ему и щеки выкрасим в цвет плоти, чтобы были звонче ваши священные поцелуи. Но вы верните нам души, которые смело ваше насилие. Как мы возвращаем вам статую Геркулеса, верните нам жизни наших!» Он был сторонником религиозной терпимости и убеждал всех в том, что «путь насилия – ошибочный путь». Увы, о терпимости можно было в то время только мечтать… Когда Августин умирал в Гиппоне (430), город осаждали вандалы. И он молил бога послать ему смерть раньше, чем те возьмут город. Кстати, когда войска Алариха опустошали Рим (410), среди язычников вспыхнула новая волна антихристианских возмущений. Народ бедствия свои ставил в вину христианскому государству, поправшему и изгнавшему древних богов.

Христиане не раз еще будут вставать на путь преследований и насилия. Достаточно вспомнить трагическую историю жившей в Александрии Гипатии, дочери известнейшего философа Теона. По свидетельству историков, она достигла такой учености, что стала выше всех философов своего времени и даже возглавила школу, основанную еще Плотином («Мусейон»). Там она проводила занятия по философии. К ней стекалась масса слушателей отовсюду. Ее знания и авторитет завоевали уважение властей. Мужчины оказывали ей почтение, восхищаясь. В результате монахи, тоже желавшие популярности, но не имевшие таких талантов или знаний, испытывали к ней ревность, которая вскоре переросла в ненависть. В 415 г. они составили против нее заговор, которым руководил некий церковный чтец по имени Петр.

Они устроили засаду, схватили девушку, потащили к церкви и там, сорвав с нее одежду, черепками горшков убили. Затем разорвали тело на части и понесли останки к месту Кинарон, чтобы сжечь. Это деяние покрыло позором епископа Кирилла и всю церковь Александрии. Преступление это описал, в частности, англичанин Кингсли в своем романе «Ипатия». Так что и христиане не ангелы.

Видимо, такова природа религиозной страсти. Это не раз приводило к трагическим последствиям как для людей и общества, так и для искусства. Менар писал, сколь губительно христианство для античного искусства: «Когда христианская религия одержала верх, мощи святых пришли на смену статуям богов, которых (даже) красота не могла спасти от анафемы, объявленной церковью. Храмы начинают пустеть при правлении Константина, а в период царствования императора Феодосия I наступает эпоха их полного и планомерного уничтожения. Все, созданное античностью за тысячелетний период, было несправедливо забыто». Языческие боги – прямые конкуренты за религиозный престол и хлеба небесные.

Но чем же так не понравилась церковникам наука? Оказывается, по их мнению, наука не дает людям ничего из того, что достойно почитания и уважения. Известный христианский писатель Лактанций (250–325 гг. н. э.) поставил задачу показать всю «лживость и бесплотность» философии, чтобы «воссияла вырвавшаяся на свободу истина». И атаку он начал именно против философов, ибо они – голова, а «когда будет повержена голова», без труда откроется доступ и «к ниспровержению тела». Он отказывает им в титуле «ревнителей мудрости». В свою очередь, платоники считали христианство вульгарным и варварским вероучением. Лактанций заявляет в их адрес: «Я не согласен с тем, что философы являются ревнителями мудрости, ибо тем постижением мудрость не достигается. Если бы тем постижением можно было обрести мудрость, если бы это изучение было бы как бы дорогой к мудрости, то когда-нибудь она была бы найдена. Поскольку же столь продолжительное время и настолько изнуренными в поисках умами она не была открыта, ясно, что нет там никакой мудрости. Следовательно, те, кто философствуют, не постигают мудрости, но сами про себя думают, что постигают, ибо не знают они того, чего ищут… Знание не в состоянии ни прийти от ума, ни открыться размышлением, поскольку заключать знание в себе самом способен не человек, но Бог. Смертная же природа не обретает знания иначе как извне…» Но тогда откуда явиться мудрости?

Завершается же сей великолепный пассаж словами: «Следовательно, если нельзя знать всего, как учил Сократ, и если не следует прибегать к воображению, как полагает Зенон, то вся философия оказывается ниспровергнутой. Однако это ниспровергается не только этими двумя, первыми в философии, но всеми философами, так что кажется, что уже давно она была повержена своим же оружием. Философия разделилась на множество сект, и все считают разное. В какой мы найдем истину? Безусловно, во всех найти нельзя. Пусть даже мы найдем одну: во всех остальных мудрость будет, без сомнения, отсутствовать». Разве не то же с религиями?! Религии стремились преобразовать духовную школу на основании «неведения», вспоминая слова Златоуста, что «доброе неведение лучше худого знания». Вспомним, что много лет спустя после укрепления христианства изгоняли, запрещали, сжигали выдающиеся работы классиков мировой культуры и мысли (по религиозным и идеологическим причинам).

Весьма показателен пример Флавия Клавдия Юлиана (331–363 гг. н. э.), или, как его еще называли, Юлиана Отступника. Что вызвало столь лютую ненависть Церкви к неглупому человеку? В то время почти не было еще истинно верующих, и тогда сам термин «отступник» если и можно было применить, то скорее в первую очередь к христианам. Юлиан же ничем особенным не выделялся среди тогдашних правителей и интеллектуалов. В целом это был неплохой правитель, не очень яркий писатель и никакой философ. Но в его практических взглядах был заключен здравый и трезвый смысл. Он рассчитывал, что, восстановив старую языческую религию, он вдохнет жизнь в римское тело, вернет империи славу эпохи Юлия Цезаря (и тем самым повернет колесо истории). Надо признать, что он не любил не столько христиан, сколько Констанция и его убийц-сыновей. Тут была, видимо, личная ненависть. Причина ясна: сыновья императора, надеясь взойти на престол, перебили его племянников как возможных претендентов на престол. «Славный» шаг для начала самой гуманной веры.

При этом сам Юлиан и его брат Галл, казавшиеся неопасными для Констанция, были сосланы в глушь. Юлиана отправили под строгий надзор христиан в Никомидию, где он и прожил безвыездно с 346 по 351 г. Но в 354 г. Констанций все же убил Галла, а Юлия женил на своей сестре. Император специально посылал его в трудные походы, надеясь, что там поскорее убьют. Но Юлиан одержал ряд побед и стал весьма популярен в армии. Смерть Констанция в 361 г. открыла ему путь к власти. Он стал императором «по праву». Вопреки всем домыслам и клевете на него апологетов христианства, Юлиан не осуществлял никаких особых гонений на христиан, как это делали его предшественники по отношению к тем же язычникам.

В каком-то смысле его приход был вызван настроениями значительной массы язычников, которых преследования христиан озлобили и восстановили против новой веры. Теперь ведь, при Константине, все люди, как заявил один из язычников, даже «не осмеливались созерцать восхода и заката Солнца». Крестьяне и моряки даже воздерживались смотреть на светила из-за страха, что их обвинят в поклонении Гелиосу. Ф. Кюмон пишет о Юлиане: «Провозглашение императором Юлиана привело к внезапному перевороту. Философ, которого несла на троне галльская армия, с детства втайне поклонялся Гелиосу. По его убеждению, этот бог охранил его и позволил избежать тех опасностей, которые угрожали ему в юности; он верил, что божество облекло его священной миссией, и рассматривал себя в качестве его служителя или скорее его духовного сына. Он посвятил этому небесному «царю» речь, в которой холодное теологическое рассуждение под влиянием его веры переходит местами в пламенный дифирамб, и до самого смертного часа он оставался верен своей пылкой приверженности к почитаемому им светилу». Возможно, Юлиан еще в юности был тайно посвящен в члены одного из митраистских сообществ философом Максимом Эфесским. С тех пор он считал, что находится под покровительством Митры как в этой, так и в другой жизни. Стоило ему взойти на трон, он поспешил ввести этот персидский культ в Константинополе. Юлиан устроил во дворце храм, в котором сам служил своему богу и вместе с окружением принимал участие в церемониях. Члены секты магов подняли голову по всей империи. И когда в Александрии патриарх Григорий захотел построить церковь на развалинах митраистского храма, это вызвало кровавый мятеж толп. Когда власти арестовали патриарха, чернь вытащила его из тюрьмы и расправилась с ним в канун дня рождения непобедимого бога (24 декабря 361 г.). Юлиан, подчеркнем, осудил безумные действия толпы.

Он даже провозгласил свободу вероисповедания. Единственным актом, который можно хоть как-то квалифицировать как враждебный христианам, стал запрет на преподавание христианами светских наук. Хотя, учитывая тогдашнее их отношение к наукам, абсолютно верно сделал император. Он требовал от преподавателей честности, а не двуличия, а поэтому считал, что монашество не может быть допущено к преподаванию Гомера, других классиков, которых оно считает детьми сатаны. Пусть уж в церквях христиане преподают своим единоверцам догматы христианской веры. Сегодня же ведь никому и в голову не придет преподавать религию (как теологию) в сугубо светских вузах. В чем же дело?! Тем более что вскоре выяснилось: само христианство представляет собой ничуть не менее агрессивную жесткую религию. Церковь жаждала монополии власти – при дворах, в миру, даже в армии. Ее слуги, занявшие самые выгодные, очень теплые местечки при Константине и его последователях, разумеется, желали не только сохранить, но еще более упрочить их положение. Малейшая угроза перемены веры представлялась им грехом и серьезной опасностью. Поэтому вполне правдоподобно звучит предположение Либания. Тот сказал: нанесшее императору Юлиану смертельную рану в сражении с персами копье было, видимо, выпущено рукой христианина.

Многие будут сожалеть о смерти этого умного и честного человека. Поэтому Г. Лихт и пишет: «Если Либаний прав, то это была фатальная потеря, которая не являлась случайностью, но направлялась людьми из окружения императора, подпитывалась (прежде всего) ненавистью со стороны христиан. Местом, где последний человек, воспитанный в античной культуре, получил смертельное ранение 26 июня 363 г., была равнина Маранга во Фригии на берегу Тигра. Насколько мне известно, не было возведено ни одного мемориала в его честь, и, напротив, имя Юлиана было стерто с нескольких каменных стел Малой Азии. История назвала его Отступником, то есть отступником от христианской веры. Вместе с ним умерла последняя великая надежда античной культуры, а затем начался закат античной цивилизации, наступление последующих веков дикого безумия». А ведь Юлиан честно стремился исцелить больной разум человечества, который не мог жить без мифов.

Полагаю, главная причина ненависти церковников к Юлиану в том, насколько точно и метко попало его «литературное копье» в слабости христианской доктрины. Труд Юлиана «Против христиан» (Catha christianon logoi), написанный во время его последнего похода в Персию, дошел до нас лишь в отрывках. Приведем лишь один отрывок – и пусть каждый сам же его для себя прокомментирует: «Эллины выдумали насчет богов неправдоподобные, чудовищные мифы. Они говорили, что Кронос пожрал своих детей и затем изрыгнул их обратно; они рассказывают о кровосмесительных браках: Зевс сочетается с матерью и, произведя на свет детей, женится на собственной дочери, вернее, даже не женится, а просто, сочетавшись с ней, передает ее другому. Далее – миф о том, как был растерзан Дионис и как затем его члены вновь были склеены. Об этом рассказывают греческие мифы. Сопоставь с этим учение иудеев о саде, который бог насадил, о сотворении Адама, а затем о создании для него жены. Бог у них говорит: «Нехорошо быть человеку одному, создадим ему помощника, соответственного ему»; а она вообще оказалась ему вовсе не помощницей, а явилась причиной, что и он, и она сама были выброшены из рая. Это, конечно, совершенно нелепо. Разве мыслимо, чтобы бог не знал, что создаваемая им помощница послужит получившему ее не во благо, а во зло? А змей на каком таком языке беседовал с Евой? Неужели на человеческом? Чем подобные вещи отличаются от выдуманных эллинами мифов? А то, что Бог запретил созданным им людям познание добра и зла, разве это не верх нелепости? Ведь что может быть глупее, чем не уметь различать добро и зло? Ведь такой человек, очевидно, не будет избегать дурного и стремиться к хорошему. А главное – бог запретил человеку пользоваться рассудком; ведь, что различение добра и зла – дело рассудка, ясно и дураку. Таким образом, змей скорее благодетель, чем губитель рода человеческого. Вдобавок бога надо признать завистливым; в самом деле, когда он увидел, что человек обрел рассудок, то, чтоб он и не вкусил, как говорит бог, от древа жизни, он изгнал его из рая, так-таки прямо заявив: «Вот Адам стал, как один из нас, зная добро и зло; а теперь, может быть, он прострет руку и возьмет также от древа жизни и вкусит и станет жить вечно». (И выслал его Господь бог из сада Эдемского.) Итак, все это, насколько я понимаю, если только оно не заключает в себе тайного смысла, полно жестокой хулы против бога. Незнание, что та, которая была создана как помощница, станет причиной падения, запрещение познать добро и зло – а ведь только к этому подобает стремиться уму человеческому – и к тому же еще ревнивая боязнь, чтобы человек, вкусив от древа жизни, не превратился в бессмертного, – в этом слишком много завистливости и ревности». Учитывая, что тогда в ходу было по сути дела два главных идейно-религиозных течения (на Западе) – язычество эллинов и римлян, а также прочих народов, ну и иудейская вера в Яхве, Юлиан тонко замечает: «Признав, что ничего хорошего и ничего серьезного нет ни у нас, эллинов, ни в воспринятом от Моисея учении евреев, они (христиане) от тех и других усвоили (лишь) то, что пристало к этим народам… От евреев они усвоили нечестивость, вытекающую из (их) легкомыслия, от нас – дурной и пустой образ жизни, вытекающий из нашей лености и вульгарности, и это им угодно было назвать высшим благочестием».

Согласитесь, не так прост был Юлиан Отступник. Видимо, привлекательность его образа и истинность его слов ощущали многие, и о нем писали Г. Ибсен и Дм. Мережковский. Его образ вывел в своей картине голландский художник Гертген тот Синт Янс «Судьба праха Святого Иоанна Крестителя» (картина написана в гротескно-зловещей манере в 1484 г.).

Самое парадоксальное то, что Юлиан, поклонник персидского культа, погиб в походе против персов, в который его вовлекло «тайное желание завоевать ту страну, которая дала ему его веру». Когда Иовиан сменил на посту главы Римской империи Юлиана Отступника (как уже сказано, тот был убит в битве с персами в 363 г. н. э.), ситуация стала иной. Христиане приободрились, язычники оплакивали кончину их верного защитника. Епископы старались повлиять на царя, склонив его к вере. После смерти Юлиана многие почитатели Митры были обвинены в неком мнимом заговоре и преданы смерти. И тут уж христиане вдоволь насладились местью. О том, что христиане вели себя в отношении древних религий самым варварским образом, говорит и такой факт. Когда в Риме префект Гракх пожелал принять крещение, он должен был представить свидетельство искренности христианской веры (377 г. н. э.). Тогда он сокрушил, разбил и разворотил одну из крипт с находившимися там статуями. Чтобы спасти хотя бы оставшиеся предметы культа, жрецы Митры замуровывали свои священные изображения. Язычники позакрывали свои капища и стали скрываться, кто куда мог. К чести правителя, он заявил, что никому не намерен делать зла, как бы кто и во что бы ни веровал. Философ Фемистий говорил, что Иовиан «остановил стремление людей к вражде», возникшее на религиозной почве, и предоставил каждому держаться того богопочтения, какого он захочет. Император ценил разум гораздо выше хитрости льстецов, над которыми он насмехался, говоря, что эти люди «явно чтут не Бога, а пурпур, и ничем не отличаются от Эврина, воды которого текут то в ту, то в другую, противную стороны».

Представьте всю сложность и противоречивость складывавшейся в отношении христианства ситуации. Это было молодое учение. Старые поколения Римской империи были воспитаны в язычестве. Разумеется, люди всерьез давно не верили в старых богов. Но оставалось то, что называют привычкой или традицией. Языческие боги все еще выступали в почтенном облачении «веры отцов». Думаю, Диоклетиан стал с 303 г. н. э. преследовать христиан во многом потому, что видел в гонениях важное средство укрепления бюрократического аппарата империи (с помощью культа Юпитера). Таким же точно образом император Константин Великий (272–337 гг. н. э.), последний властитель империи, решил признать христианство из политических, а не из религиозных соображений (как орудие в схватке с Максенцием). А разве не так же российский Диоклетиан, Сталин, преследовавший христиан, воззвал к их помощи, когда смертельная опасность нависла над страной (и лично над ним)?! Ведь его обязательно вздернули бы на виселице германцы, если бы победили в той страшной войне!

Правящий класс не сразу распознал те огромные политические преимущества, что были заложены в новой идеологии. Вначале среди последователей нового учения было больше людей бедных. Языческий философ Цельс не без оснований называл христианство верой грубых и необразованных людей (портных, ткачей, шерстобитов, служанок и т. д. и т. п.). Но некоторое время спустя среди почитателей этой веры появились и богачи: торговавшая багряницей Лидия, городской казначей Эраст, критский проконсул Сергий Павел, а затем и император Константин. Все указывало на то, что сильные мира сего уразумели его суть и поняли свою выгоду. Для прояснения позиции Константина обратимся к книге Буркхарда «Век Константина Великого»… Автор дает верную характеристику императору и мотивам его поведения. Достойно сожаления, хотя это и понятно, пишет он, что ни один церковный писатель, насколько известно (включая даже и путаника Евсевия), «не произнес ни одного нелестного слова в адрес Константина, агрессивного эгоиста, огромной заслугой которого стало то, что он распознал в христианстве силу мирового значения, соответственно этому пониманию и действуя. Легко представить себе счастье христиан, получивших наконец прочную защиту от гонителей, но спустя полторы тысячи лет вряд ли стоит поддаваться их тогдашнему настроению». В действительности же, монотеизм императора уходил корнями в мировоззрение Хлора, а не Христа. Хлор же воспринимал высшую сущность как бога солнца. Такая позиция, как мы полагаем, и сегодня понятна научной мысли. Ведь Солнце – творец жизни на Земле. Племянник Константина, Юлиан, говорил о связи Константина с особым культом Гелиоса.

О языческом оттенке взглядов императора говорят и монеты Константина, на которых изображен солнечный бог и написано soli invicto comiti (друг солнца). А вот монет с однозначно христианскими эмблемами пока не обнаружено. Если он в 312 г. узаконил христианство и даже присвоил армии эмблему, которую христиане считали своей (соединенные буквы Х и Р, начинающие имя Христа), то это говорит лишь об эксперименте, обязывавшем разве что к терпимости верований. Он скорее всего «считал Христа одним из богов, а приверженцы христианской веры для него ничуть (и ничем) не отличались от язычников». Так что рассказ Константина Евсевию о чуде, которое он увидел в небе (якобы император увидел в небесах крест с надписью «Сим победиши», а затем сам Христос явился ему во сне во время похода против Максенция), вряд ли может восприниматься серьезно. Христианин из него был, как мы бы сказали – аховый. При нем первые люди всех рангов, отмечает Марцеллин, «пылали ненасытной жаждой обогащения без всякого стеснения перед правдой и справедливостью». Константин впервые, как заметил историк, «дал открыть пасть своим приближенным»… А разве наш царь-батюшка, вроде «принявший православие», не так давно не дал открыть пасть приближенным?! Те открыли ненасытную пасть, да еще как! И вы думаете, что кто-то, кто в своем уме и трезвой памяти, поверит, что эти господа являются подлинными христианами?

Видимо, надо бы согласиться с оценкой Якова Буркхарда, который скажет: «Поведение Константина продолжает удивлять своей непоследовательностью; монограмму Христа он делает символом своего войска, на триумфальной арке в свою честь он стирает имя Юпитера, но в то же время на его монетах остаются старые боги, в частности, солнечный бог в качестве непобедимого товарища императора, и во всех более или менее серьезных ситуациях Константин ведет себя как истый язычник. Расхождение это скорее возросло, нежели уменьшилось в последние годы. Он стремился иметь хорошие отношения с обоими религиями и был достаточно силен, чтобы занимать двойственную позицию. Его эдикты о терпимости, из которых сохранился второй, изданный в Милане (313 г.), ничего нового, кроме свободы совести и вероисповедания, не дает; позднее объявляется о неограниченной свободе богослужений. Понятие государственной религии было таким образом уничтожено, пока христианство не подобрало сброшенную язычеством оболочку». Веры меняют обличье.

Рим также жил в состоянии межвременья и междуцарствия… Хотя его христианская община к тому времени по числу приверженцев была весьма многочисленна, но еще больше было сторонников языческой религии. Патриции, из которых и состоял сенат города, были верны религии предков. В зале заседаний сената стояла статуя Победы и алтарь, внешние символы старой религии. Вынесенные Констанцием, они были возвращены Юлианом Отступником и снова вынесены Грацианом. При Валентиниане II сенат обратился к цезарю с просьбой вернуть святыни на место. Тогдашний префект Рима, писатель Симмах, поддержал это прошение письмом, названным «потрясающей лебединой песней умирающей религии». Оно стоит того, чтобы привести хотя бы его отрывки. Он обратился к цезарю со словами: «Позвольте, умоляю вас, нам, старым людям, передать нашим потомкам то, что мы приняли в детском возрасте»; «Мы печемся о вечной славе и непреходящем вашем авторитете, чтобы будущие поколения не обнаружили в ваших деяниях ничего, что пришлось бы исправлять…»; «Если долгие годы укрепляют религию, то следует сохранить верность этим векам, надлежит идти по стопам наших предков, которые для собственного счастья шли вослед своим. Представьте, что сама Рома явилась здесь и обратилась к вам со… словами: «Достойные владыки, отцы отечества, отнеситесь с уважением к моим годам, до которых мне дал дожить обряд богопочитания, и дайте мне выполнять службу, доверенную дедами – у меня нет оснований ее стыдиться… эта вера расширила мои права на весь мир, эти святыни отогнали Ганнибала от стен, галлов – от Капитолия»». Но ход истории был уже необратим, как и смена религиозных знамен.

И все-таки отдадим должное Константину Великому… После того как накануне похода против Максенция ему явилось видение в виде креста в небе с надписью «Сим победиши», когда он увидел во сне распятого на кресте Христа (было это в действительности или нет, не так уж и важно), а за этим знамением последовала его победа, он почувствовал специфику складывавшейся тогда в мире идейно-религиозной ситуации. От старой веры Рим уходил, а к новой, конечно, еще не пришел. Что должен делать политик в подобном положении?

Он должен делать вид, что поклоняется как тем, так и другим богам одновременно. И он активно начинает возводить храмы, включая первый из них – Сан Джованни ин Латерано (собор, носящий имя Иоанна Предтечи). Константин воздвиг его в 319 г. как частное лицо на принадлежавшей ему земле и на личные средства. Место его возведения также говорит о многом – храм этот создавался на самой окраине города, возле аврелиановой стены, являвшейся границей Рима. Ясно, что Константин не хотел нарушать традиции и вызывать недовольство сената, располагая храм в самом центре, рядом с храмами древних языческих богов. Впрочем, он оставался язычником до последних дней, приняв крещение только на смертном одре. В храме и сейчас находится папская капелла, к которой ведут 28 ступеней так называемой святой лестницы (scala santa); по ней Христос якобы поднялся к Пилату.

Если не точно такая, то схожая ситуация сложилась в России на рубеже тысячелетий (с некоторыми поправками, разумеется). От старой веры мы вроде бы ушли (хотя кто знает), а к «новой старой вере» по-настоящему еще и не обратились. У одних реформаторов (как и у их вороватого, мерзкого и тупого окружения) недостало ни ума, ни сил, чтобы понять схожесть положений одной и другой великих империй. Новый властитель, судя по всему, обладает гораздо большими интеллектуальными способностями и некими нравственными устоями, а, главное, другой философией. Он не считает нужным и правильным уничтожать прошлое великой страны. Возможно, поэтому, подобно Константину, совмещает символы – Христа, звезду, серп и молот на флаге Красной армии и георгиевский стяг на военных кораблях. И это трезвая, очень верная позиция. Правда, куда труднее сочетать интересы различных социальных слоев.

Укажем на космополитический или, точнее, на вселенский характер движения христиан… Один из апологетов христианства, автор «Письма к Диогнету» (II в. н. э.) писал: «Христиане не разнятся от других людей ни страной, ни языком, ни житейскими обычаями. Они не населяют где-либо особых городов, не употребляют какого-либо особенного наречия и ведут жизнь, ничем не отличную от других. Но обитая в греческих и варварских городах, где кому досталось, и следуя обычаю местных жителей в одежде, пище и во всем прочем, они представляют удивительный и поистине невероятный образ жизни. Живут они в своем отечестве, но как пришельцы. Для них всякая чужбина отечество, и всякое отечество – чужбина». Они во плоти, однако живут не по плоти. Находятся на земле, но граждане небесные. Повинуются существующим законам, но жизнью превосходят самые законы. Они любят всех, но всеми бывают преследуемы, их не знают, но осуждают; их убивают, но они оживотворяются. Они бедны, однако всех обогащают. Всего они лишены, но во всем изобилуют. Словом сказать: «что в теле душа, то в мире христиане». Душа распростерта по всем членам тела, а христиане по всем городам мира. Душа заключена в теле, но сама держит тело; так и христиане, заключенные в мире, как бы в темнице, сами сохраняют мир. Душа, хотя обитает в теле, но бестелесна, и христиане живут в мире, но не от мира. «Бог сам указал христианам место, – вещает апологет, – которое и останется за ними».

Думается, по причине вселенскости Христа и христианство следует рассматривать шире – как экуменическое движение, как явление трансцендентное, охватившее все народы, слои общества, все нации и мир. Знаменательно, что первой землей обетованной христианства стали Египет и Сирия. Первый в мире христианский монастырь основан в Верхнем Египте св. Пахомием Великим (292–348 гг.). По преданию, первым стал обращать в христианство египтян евангелист Марк. Будучи иудеем по происхождению, он присоединился к христианам еще юношей, став ближайшим учеником апостола Петра. Согласно коптской традиции, первым египтянином, которого св. Марк обратил в христианство, был сапожник Анианус. Марк основал христианские общины в Александрии. Он назначал епископов, а в дальнейшем якобы принял мученическую смерть, выступая с проповедью (63 г. н. э.) во время Христианской Пасхи, которая совпала с языческим праздником в честь бога Сераписа.

В Сирии христианские общины существовали уже в I в. н. э. Ученые отмечают, что они были засвидетельствованы в Тире, Сидоне, Птолемаиде, Дамаске, Триполисе, Антиохии. Видимо, это соответствует действительности. Хотя предания о переписке эдесского царя Абгара с Иисусом, о миссионерской деятельности в Эдессе христианского апостола Павла, легенды о том, что уже с I в. н. э. Эдесса была целиком христианской, вряд ли следует признать достоверными. Но факт существования христианской общины в Эдессе вероятен. Вначале это учение вырастало в иудейской среде, но затем, после разрыва с ортодоксальным иудейством, оно стало быстро распространяться среди сирийских язычников. В Антиохии создаются первые сообщества христиан неиудейского происхождения. Представление о темпах роста и распространения христианства дает хотя бы список участников Никейского собора (325 г. н. э.), где Сирию представляли епископы Тира, Сидона, Триполиса, Берита, Антарада, Панеады, Антиохии, Селевкии, Гиераполя, Самосаты, Эмессы, Пальмиры и т. д.

По свидетельству Лукиана, христианские общины были тесно спаяны. Если кто-то из ее членов подвергался преследованиям, им оказывалась помощь. В тюрьму богатые члены братства передавали продукты, деньги. При необходимости подкупали и охрану. Иные из них были людьми верующими, но верующими в сугубо конкретное, что приносило пользу и благо их клану. На это важное обстоятельство в «Записке от неученых к ученым» указал и «московский Сократ» Н. Ф. Федоров… Говоря о причинах небратского, неродственного (то есть немирного) состояния мира и о средствах к восстановлению родства народов, он, в частности о евреях, писал: «Еврейский народ от переворота, который должен был обнять и небо, и землю, ожидал блага только для своего племени и зла для всех других народов. Иудейство в самую идею будущего блаженства праведников (т. е. иудеев) вносило как необходимую составную часть наказание язычников; утешением Израилю служило не всеобщее воскресение, а страшный суд и наказание тех, кого он считал своими врагами; тогда как весь смысл христианства заключается именно во всеобщем воскресении; страшный же суд есть только угроза для младенчествующего еще человечества…» Оно, иудейство, провоцирует людей на восстание, порождает и подталкивает лучших сынов к мессианству, а затем подло и коварно «казнит их, продолжая считать себя невинным». Так же поступил Синедрион и с Христом: осудив его на казнь, он всю вину взвалил на Пилата.

Как уже говорилось, среди христиан появились не только бедные и обездоленные, рабы и рабыни, но и люди знатные, достаточно обеспеченные. И все же наиболее привлекательным это учение стало для бедняков. Им импонировали проповеди мессианизма, эсхатологические речи о близкой гибели миропорядка и Римской империи. Отсюда мечты о равенстве всех перед богом, о реализации равенства в жизни членов общин, о царстве добра и социальной справедливости, разного рода пророчества о создании тысячелетнего царства божьего (на развалинах Рима). Понятно, что по мере появления в церкви людей состоятельных (и даже власти) стало меняться и христианство. Документы говорят, что некоторые римляне стали разделять учение (один ветеран римской армии в IV в. завещал половину своего имущества Святой церкви). Христианство все более становится склонным к примирению с Империей и, разумеется, к оправданию существующего строя. Хотя были и еретические движения.

Ведь для многих гордых и мятежных натур многое все же оставалось неприемлемым в религии и идеологии христианства. Прежде всего, неприемлема та рабская философия покорности, что широчайшим потоком изливается со страниц Библии на головы адептов христианского учения… «Слуги, со всяким страхом повинуйтесь господам, не только добрым и кротким, но и суровым. Ибо то угодно богу, если кто, помышляя о боге, переносит скорби, страдая несправедливо. Ибо что за похвала, если вы терпите, когда вас бьют за проступки? Но если, делая добро и страдая, терпите, это угодно богу» (I Петр. 2: 18–21). Конечно же, угодно, но лишь богу господ, а не богу угнетенных и эксплуатируемых! Не менее позорно и гнусно звучат евангельские проповеди типа «любите врагов ваших» (Мф. 5: 44; Лк. 6: 27), как и «толстовское» требование, высказанное ничтожными, трусливыми душонками (Рим. 12: 14): «Благословляйте гонителей ваших, благословляйте, а не проклинайте». Эта религия поощряет убийц и тиранов! Нам ближе лозунг: «Казните врагов ваших!», или: «Гонителей ваших загоните в ад (в самую его преисподню), откуда те не выйдут никогда!» Собственно, примерно таким же образом вели себя на протяжении веков все религии и властители мира. Хотя подчеркну, ислам требует наказания и мести лишь для тех, кто нанес тебе страшное оскорбление.

Л. Шестов (Иегуда Лейба Шварцман) пишет: «Говорят, что философии истории положил начало Блаженный Августин. Говорят, что философия истории есть уже и в Ветхом Завете, который и послужил св. Августину образцом для его размышлений о судьбах человечества. В Ветхом Завете не только рассказывается, но и объясняется судьба еврейского народа, – а это ведь и есть философия истории. Последнее утверждение с первого взгляда кажется очень похожим на правду. Но, по-моему, вся беда наша, что у нас накопилось очень большое количество суждений, похожих на правду». Философ утверждает, что в Ветхом Завете «рассказана и объяснена судьба еврейского народа» (как они жили в Египте, бежали, странствовали 40 лет, пришли в обетованную землю). Звучит скрытая апология иудейского племени как народа глубокого смысла. Ему уготовано особое предназначение в истории: «Бог избрал, рассказывается в Библии, еврейский народ для осуществления своей великой цели. И об этом поведал людям устами своих пророков. Но разве это дает право нам сказать: Бог избирает каждый народ для какой-нибудь цели и в свои замыслы посвящает историков и философов, как преемников древних пророков?» Не Бог, а сама История избирает народ для некой особой цели. И задача историков – узреть в мерцании будущего эту цель.

Да и роль иудеев в явлении христианства неоднозначна. Они распяли Христа (толпа у Голгофы), но потом многие из них все же осознали тяжесть содеянного («кровь Его на нас и на детях наших»). Поэтому частично прав был Вл. Соловьев, обратив внимание на то, что иудеями ведь были не только те, кто обрек Его на смерть, но и те три тысячи, а потом пять тысяч человек, что после проповеди апостола Павла крестились, составив первоначальную христианскую церковь. «К одному и тому же народу принадлежали и Иуда, предавший Христа на распятие, и Петр и Андрей, сами распятые за Христа. Иудей был Фома, не верующий в Воскресение, – подчеркивал Вл. Соловьев, – и не перестал быть иудеем Фома, уверовавший в Воскресшего и сказавший Ему: Господь мой и Бог мой! Иудей был Савл, жесточайший гонитель христиан, и иудеем из иудеев оставался Павел, гонимый за христианство и «паче всех потрудившийся» для него. И что больше и важнее всего, Он и Сам, преданный и убитый иудеями Богочеловек Христос, Он Сам, по плоти и душе человеческой, был чистейшим иудеем». Подобные слова дали иным основание и вовсе повязать христианство иудейством. С годами в науке даже возник термин «иудео-христиане», используемый для обозначения раннего христианства. Хотя уже в самой этимологии этих слов скрывается подсказка, требующая очень четкого разграничения темы ХРИСТА и ИУДЫ!

Дело даже не в том, кто и где обитал в начале христианской эры. Важнее подчеркнуть тот факт, что иудеи сразу поставили себя в положение непримиримых и яростных противников христианства! Они и религию воспринимали совершенно в ином духе, чем этого требовало христианство в его идеале. Ранее мы подробно говорили о тех началах, что сформировали иудейский народ. Жизнь его была нелегка, хотя древний мир, как вы убедились, вообще весь был пронизан жестокостью и насилием. Поэтому в христианстве люди хотели увидеть то, чего они доселе не видели вокруг себя, – любовь. Но религия евреев была окрашена в довольно мрачные тона. Английский философ лорд Шефтсбери (1671–1713) в «Письме об энтузиазме» заметил по поводу евреев (да и папистов): «Евреи, конечно, были весьма мрачным народом и ни в чем не потерпели бы насмешек, тем более что касается каких бы то ни было религиозных догматов и мнений. На религию они смотрели глазами угрюмыми, и единственным средством, которое они могли прописывать в наказание за все, что напоминало новое откровение, было – вешать. Высший довод был – «Распни его, распни его!» Но при всей закоренелой злобе против нашего спасителя и апостолов его, если бы им пришла на ум затея исполнить такие кукольные пьесы в знак презрения к ним, какие теперь паписты исполняют в его честь, то я склонен думать, что они (то есть евреи. – Ред .), по всей видимости, причинили бы нашей религии больший вред, нежели всей своей изобретательной суровостью. Думаю, что наш великий и ученый апостол (Павел. – Ред .) меньше выиграл от терпеливого обращения с ним его афинских противников, чем от ненависти и отвратительного духа иудейских городов, более всего преследовавших его. Он не столько воспользовался добротой и порядочностью своих римских судей, сколько нетерпимостью синагоги и бешеной ненавистью первосвященников своего народа».

Позволю обратить ваше внимание только на один случай, хотя и весьма характерный. В жестокой войне между Византией и Ираном иудеи поддержали Иран, что было вообще-то понятно, ибо тогда Византии принадлежал Иерусалим. Потому когда иранский полководец Шахрбараз осадил Иерусалим (614 г. н. э.), евреи выступили на его стороне: это полностью отвечало их интересам. Трудно воспринять другое. Далее в хронике говорится: «Иудеи же, из-за своей вражды, покупали их (христиан) по дешевой цене и… убивали их». Российский историк отмечает: «Покупать у иранских воинов пленных христиан не для того, чтобы использовать их в качестве рабов, но для того, чтобы испытать наслаждение, убивая их, – это в самом деле нечто беспримерное даже в истории крайних проявлений религиозной вражды. Важно добавить, что сведения об этих (страшных) событиях содержатся также и в византийских хрониках, и в хронике верующего еврея Григория Бар-Гебрея, что писал о поведении своих собратьев в византийско-иранской войне: «Евреи покупали христианских узников… и со злостью убивали их»». Подобная ненависть через шесть веков после смерти Христа к последователям его учения должна иметь под собой какие-то веские основания.

Евреи, почитая Христа, разумеется, молятся и призывают своего Иегову. Иные из них – дети лжепророка. Мы никоим образом не хотим (да и не имеем права) представлять на арене бытия какой-то отдельный народ в маске всемирного злодея. К тому же во всяком народе (кто бы он ни был) есть как гении добра, так и гении зла… Это же можно сказать о евреях, в которых одновременно, хотя и в разных особях, уживается Сын Божий и Антихрист. Вл. Соловьев как-то сказал, что в Откровении Иоанна Богослова приведен образ лжепророка и указано его назначение – «морочить людей в пользу антихриста». У Иоанна сказано: «Я обратился, чтобы увидеть, чей (это) голос, говоривший со мною; и, обратившись, увидел семь золотых светильников (Семисвечник – древняя реликвия иудеев). И, посреди семи светильников, подобного Сыну Человеческому, облеченного в подир (одеяние еврейских первосвященников и царей) и по персям опоясанного золотым поясом: глава его и волосы белы, как белая волна, как снег; и очи его – как пламень огненный… Он держал в деснице Своей семь звезд, и из уст Его выходил острый с обеих сторон меч; и лицо Его – как солнце, сияющее в силе своей. И когда я увидел Его, то пал к ногам Его, как мертвый. И Он положил на меня десницу Свою и сказал мне: не бойся; Я есмь первый и последний. И живый; и был мертв, и се, жив во веки веков, аминь; и имею ключи ада и смерти».

В заключение следует сказать все же о том, когда вера в Единого Бога восторжествовала окончательно в Древнем Израиле… Но мнения и тут расходятся. Одни ученые считают, что политеизм (многобожие) исчез уже после монотеистической реформы Моисея, а некие остаточные явления политеизма в Израиле и Иудее носили уже пережиточный характер. Однако мы убедились в ходе предыдущего анализа, что миссия Моисея никак не могла завершиться подобным триумфом. Поэтому можно согласиться с тем, что язычество было искоренено (и то частично) в конце эпохи Первого храма. Пережитки политеизма давали знать о себе долго после возвращения евреев из плена Вавилонского. В то же время если христианство трактует Иисуса как одну из ипостасей Бога, то иудаизмом подобный взгляд на него воспринимается как явный отход от монотеизма (в направлении политеизма или синкретизма). Эти разночтения вызывали некоторую напряженность, а порой и вражду в отношениях между еврейством и христианским миром. В то же время даже в еврейском монотеизме, полагающем наличие между человеком и Богом все же определенного союза, в котором обе стороны несут ответственность, есть разумное зерно. Нам гораздо ближе Бог, с которого можно спросить за то, что Он «творит» (или с Его ведома творят) на Земле.

Я на то и родился, чтобы свидетельствовать об истине.
Иисус Христос

Что есть истина?
Понтий Пилат

Забывают или не хотят знать, что наш Бог, ставший человеком, еврей, еврей по преимуществу, по природе, что мать его – еврейка, цветок еврейской расы, что апостолы были евреи, так же как и все пророки, наконец, что наша священная литургия почерпнута из еврейских книг…
Леон Блуа

На эти темы исписаны тысячи и тысячи книг, проведено множество диспутов, произнесены миллионы проповедей. Но по сей день сторонники и противники различных религий никак не могут найти даже элементарного взаимопонимания… По ключевым вопросам меж ними сохраняются разногласия. Каждый желает видеть торжество близких идей, начал и образов. Материалисты видят в религии отражение в умах и сердцах людей условий сурового существования (борьба с природой, зависимость от ее слепых сил и т. д.). Идеалисты и моралисты связывают ее прежде всего с чувством нравственного долга (Кант), с «совокупностью совестливых чувств» (Рейнак) или же с чувством смирения и упования (Паульсен). Часть просветителей настаивала на том, что религия – сплошной обман и шарлатанство. Вольтер, ссылаясь на Лейбница, говорил, что людей «испортили главным образом монахи». Он даже назвал их толпой негодяев, что заразили своими темными бреднями пол-Европы. Утопист Жан Мелье указал на близость религиозных институтов институтам власти, верно заметив: «Религия поддерживает даже самое дурное правительство, а правительство в свою очередь поддерживает даже самую нелепую, самую глупую религию». Философ Фейербах говорил, что его «первой мыслью был Бог», второй – «разум», третьей – мысль о «человеке». Хотя, скажем, Гегель, которого Фейербах назвал своим «вторым отцом», заявил, что «бог умер». Н. Бердяев отреагировал на эскападу словами: «Философия Гегеля безбожна». Марксисты видели в религии лишь знак реакции, дремучего невежества. Маркс писал: «Для кого мир неразумен, кто поэтому сам неразумен, для того бог существует. Иными словами: неразумность есть бытие бога», или: «страна разума является для бога вообще – областью, где его существование прекращается». Энгельс отмечал в «Анти-Дюринге», что «…всякая религия является не чем иным, как фантастическим отражением в головах людей тех внешних сил, которые господствуют над ними в их повседневной жизни, – отражением, в котором земные силы принимают форму неземных». В немалой степени сказанное ими имело основания. Но тогда почему религия еще жива?

К тому же, похоже, что и самые суровые критики не желали ее полной гибели. Известный своей фразой «Раздавить гадину!» Вольтер все же мечтал о хороших священниках, и даже полагал теснее связать церковь с государством. Дидро заявлял Екатерине II (1773 г.): «Кровь мучеников – это семя христианства». Гегель и Ренан посвятили этим мученикам книги. Гегель скажет: чистый, не знающий пределов разум «есть само божество». Даже Эйнштейн заметил: «Моя религия – это глубоко прочувствованная уверенность в существовании Высшего Разума, который открывается нам в доступном познанию мире». Идея Бога как Разума интересна.

Известно, что слово «Христос», как и «Евангелие», пришло в русский язык из греческого. Но почему христианство и Христос явились в Палестине, среди еврейского народа? Нас не может удовлетворить простое заявление С. Булгакова: мол, Палестина – «земля, отданная Израилю самим Богом». Многое, как мы видим, указывало на то, что данный народ менее других был подготовлен к величественному акту. Поэтому признавая, что евреи призывали Пилата: «Распни, распни Его», тот же Бердяев отмечал всю парадоксальность того, что явление Христа, т. е. боговоплощение и боговочеловечение, «совершилось в недрах еврейского народа».

Предположим, что Вифлеем, «земля обетованная», в силу разных причин и обстоятельств могла все же стать местом появления Господа и зарождения христианства. Но одного фактора случайности недостаточно для столь неординарного события. Вероятно, тут должны были явиться и некие благодатные условия для вызревания новых идей и появления пророков. Почему они не возникли в Египте и Месопотамии, Греции и Риме, где больше богатств и искусств, где выше культура и степень организации общества?! Возможно, дело в том, что суровые тиски египетской, ассирийско-вавилонских монархий не способствовали свободе и самостоятельности мышления. Там всем и вся заправляли фараоны, цари или жрецы. В отделенной от мира пустыней, горами, морем и долиной Палестине, видимо, по какой-то причине возник оазис свободного духа. А. Лопухин в «Библейской истории Ветхого Завета» отмечал (1887): «Там истинная религия, вдали от всяких чуждых влияний, могла беспрепятственно процветать среди избранного народа, который, однако же, сам имел все средства входить в сношения с окружающим миром и таким образом делиться с ним вверенным ему сокровищем. Так как земля обетованная занимала как раз серединное положение в древнем историческом мире и около нее именно сходились и расходились те великие пути, по которым текла историческая жизнь этого мира и постепенно передвигалась с востока на запад к великому бассейну Средиземного моря, то народ, которому выпало на долю владеть этой землей, не только становился наблюдателем всего хода исторической жизни окружающего мира, но в то же время делался наследником всего исторического богатства старых народов Востока и вместе с тем держал в своих руках лучшие надежды юного нарождавшегося мира – на западе. Выгоднее этого положения для народа, которому Промысл судил быть «светом для народов», не могла представить ни одна страна на земном шаре». Взгляд очень спорный с точки зрения теории относительности. Такие высказывания следует воспринимать крайне осторожно.

Думаю, дело все же в ином. Мир был подготовлен к явлению Христа, который мог объявиться где угодно среди угнетенных… Наступил период великого ожидания… Дело в том, что народы, огромные массы людей всюду терпели страдания, подвергались нещадному угнетению, кабале и напряженно ждали божественного избавителя. Это же происходит сегодня в России. Святые люди проводили дни и ночи у храмов, постясь в ожидании пришествия Господа. Как заметил П. Флоренский, как «до Христа существовали христоносцы, так и до полного сошествия Духа существуют духоносцы». Тогда и появился Христос, ибо нельзя было обмануть надежды и чаяния стольких несчастных. По ряду причин изображения его отсутствуют.

Предшествовала его появлению фигура Иоанна Крестителя, сына священника Захарии. Иоанн Креститель – последний из пророков Ветхого Завета. Это чрезвычайно интересная и знаковая личность в учении и в судьбе христианства. В сознании многих людей он отождествлялся с пророком Ильей, что должен вернуться на землю перед днем Господним, в день Страшного суда… Иоанн был своего рода карающим мечом, сторонником идеологии «гнева и огня». Когда мир погряз в грехах и преступлениях, в Риме распутничал император Тиберий, когда Понтий Пилат доводил до бешенства евреев своими вымогательствами и убийствами, когда Ирод с усмешкой предавал веру отцов, а первосвященники оспаривали друг у друга привилегии и золото, в пустыне Иудейской явился тот, чье слово зажигало факелом сердца людей – Креститель. Послушать его стекались отовсюду: из Иерусалима, Галилеи, известного ученостью Хеврона. К нему шли книжник, воин, священник и мытарь, фарисей и саддукей. Шли, не боясь разбойников и зверей, коих немало было в пустыне. Его гневный голос был слышен повсюду. Он обличал сборщиков податей за мздоимство, воинов за насилия и жестокость, саддукеев и фарисеев за лживость и формализм их учений, богачей за жадность и алчность. Не щадил он и народ Израиля, что возгордился и забыл заветы отцов. Когда напуганные члены синедриона стали выпытывать, кто он такой, а народ вопрошал – уж не Христос ли он, Иоанн назидательно заметил – нет, он не Христос, не Илья-пророк, но всего лишь «глас в пустыне». Однако за ним идет тот, кто впереди его, кого все они ждут, кто будет крестить не водою, но огнем и Духом Святым. Он уже среди вас, но вы Его не знаете. В 2004 г. прошло сообщение, что близ Иерусалима ученые обнаружили пещеру Иоанна Крестителя.

Иоанн оспаривал идею богоизбранности Израиля, то есть оспаривал фактически самое главное звено всей религиозной талмудической конструкции. В проповедях он призывал к покаянию, принимая любого, кто пожелал раскаяться, будь то чиновник-мытарь, «что один рубль брал в казну, другой – себе в карман», падшая женщина, солдат, за плечами которого тяжкие грехи или даже убийства. Всем раскаившимся он отпускал грехи и крестил в водах Иордана. Будучи Предтечей, он готовил людей к встрече с Мессией. Народ очень любил Иоанна Крестителя, многие просто и не знали другого крещения, «кроме Иоаннова» (Деян. 19). Повторяю, христианство берет свои истоки именно в проповедях Иоанна, ибо для него не существовало никакого избранного народа, но все, и иудеи, и язычники, должны были объединиться в «истинный народ», «народ святых и избранников Божиих». Иоанн прохладно относился ко всякого рода ритуальным религиозным обрядам. Он вообще считал, что вовсе не обязательно совершать крещение в Храме. Понятно, что столь популярный идеолог и духовник в глазах народа выглядел избранником и мессией. Закономерно, что у него крестился Христос. Хотя это и вызвало серьезные опасения и бешеную ревность священников и правителя Ирода.

Исключительно важный момент в христианстве – личность Христа, Искупителя и Спасителя мира. На личностное начало христианского учения обращал внимание и Н. А. Бердяев в «Философии свободы», говоря: «Если брать учение Христа и отвергать самого Христа, то в христианстве нельзя найти ничего абсолютно нового и оригинального. В Ветхом Завете, в Индии, у Сократа и стоиков были уже даны почти все элементы христианской морали. А моральное учение Канта некоторые даже находят более возвышенным, чем христианское. Все христианское учение было уже подготовлено греческой и восточной мудростью, даже таинства христианские имеют свой прообраз в таинствах древних религий. Космическая атмосфера богосыновства давно уже назревала в мире, в разных частях мира было уже много христианского. Одно только абсолютно ново и оригинально в христианстве – Сам Христос; Его только не было еще в мире и другого Христа никогда не будет. Христос есть единственная, неповторимая точка соединения божественного и человеческого». Идеи христианства уже носились в воздухе. Образ Мессии витал над Землей. Флоренский писал о первых христианах: «Ведение Христа трепетало перед ними; они почти касались Христа».

Семейство Иисуса происходило из племени назореев… Тут, на границах соприкосновения различных народов, по воле судьбы объявился Тот, кто был послан спасти мир. Вырос Христос в Галилее (по-еврейски «Галиль» означает «округ»). Вы помните, что место это Соломон некогда отдал царю Хираму в порядке оплаты за поставленный тому строевой лес. Хирам был не в восторге от земли и дал ей название «Кабул» («отвратительная»). Народ тут жил смешанный (арабы, финикияне, греки), склонный к языческим верованиям. Поэтому Галилею называли еще и «землей языческой». Именно здесь, в городе Назарете (Эн-Назира), явился на свет Сын Божий. В земле презираемой и порабощенной Он и провел 30 лет жизни. Не будем забывать, что здесь же родились, вершили служение многие известные пророки – Иона, Илия, Осия, Наум.

Бегство в Египет Святого семейства объяснимо. Египет был местом убежища для всех гонимых из Палестины. Евангелист Матфей не сообщает ничего о месте, где жило Святое семейство в Египте и как долго там находилось. Древние сказания говорят лишь, что оно пребывало вне Палестины в течение двух лет, проживало к северо-востоку от Каира. Особым почитанием пользуются места паломничества по святым местам (мулид). Таковых в Египте около 60. Обычно они связаны с теми или иными подвижниками, а также с местами остановки Святого семейства, Христа во время скитаний по Египту и явления Богородицы. Первое место, куда ступила нога младенца Иисуса на египетской земле, был г. Телль-Баста (Бубастис). Тут почитали кошек, однако попросившего воды Христа осмеяли. Тогда Иисус и очертил круг, в котором забил целебный источник (для всех, кроме жителей города).

Далее будут: «Дерево Богоматери», в тени которого Святое семейство нашло отдых; «нога Иисуса» в Сакхе, где был найден отпечаток ноги ребенка на известняке; тут же и чудесная сикомора, спрятавшая Иисуса и Его семью от глаз солдат Ирода, посланных их схватить; неподалеку каменная лестница, по которой, согласно преданию, они спускались к Нилу; у деревушки эль-Кейс расположена Гора руки, где Иисус спас семью от гибели, якобы подставив руку и задержав готовую обвалиться скалу. Монастырь эль-Мухаррак называют вторым Вифлеемом: Святое семейство провело тут 3 года, 6 месяцев и 10 дней. В древности (I в. н. э.) тут, у подножия горы Каскам, был построен один из крупнейших монастырей Египта – Дейр эль-Мухаррак. Коптская традиция гласит, что это первый христианский храм, возведенный в Египте. У горы Каскам, «посреди земли Египетской», якобы исполнилось пророчество Исайи, явился ангел и указал Иосифу: «Встань, возьми Младенца и Матерь Его и иди в землю Израилеву, где умерли искавшие души Младенца».

Приход Иисуса Христа на землю Египетскую Коптская церковь празднует 1 июня (по григорианскому календарю), начинают с оглашения слов епископа Феофила (385–412 г.) о празднике. Утверждают, что явившаяся во сне Богородица рассказала ему о путешествии и даже повелела его записать. Это предание – краеугольный камень христианской истории.

Любопытно, что те, кто мог бы об этом что-либо рассказать, обходят полным молчанием описание детства Иисуса. Нет никаких деталей или подробностей о Его жизни. Это и дало повод последующим писателям приукрасить Его детство и деяния. Они говорят, что Его младые годы полны счастья и красот, что Он рос «как цветы роз в весеннее время года, и как лилии у вод». В апокрифах древних христиан, устами Фомы, дается описание детства Христа: «Когда мальчику Иисусу было пять лет, Он играл у брода через ручей, и собрал в лужицы протекавшую воду, и сделал ее чистой и управлял ею одним своим словом. И размягчил глину и вылепил двенадцать воробьев. И была суббота, когда Он сделал это. И было много детей, которые играли с Ним. Но когда некий иудей увидел, что Иисус делает, играя в субботу, он пошел тотчас к Его отцу Иосифу и сказал: Смотри, твой ребенок у брода, и он взял глину и сделал птиц, и осквернил день субботний. И когда Иосиф пришел на то место и увидел, то он вскричал: для чего ты делаешь в субботу то, что не должно?! Но Иисус ударил в ладоши и закричал воробьям: Летите! И воробьи взлетели, щебеча. И иудеи дивились, увидев это, и ушли, и рассказали старейшим, что они видели, как Иисус свершил сказанное. Через несколько дней юноша колол дрова по соседству, и топор упал и рассек ему стопу, и столько вытекло крови, что он совсем умирал. И когда раздались крики и собрался народ, Иисус также прибежал туда, и пробрался сквозь толпу, и коснулся раненой ноги, и тотчас исцелил ее. И Он сказал юноше: встань теперь, продолжай рубить и помни обо Мне. И когда толпа увидела, что произошло, она поклонилась Иисусу, говоря: истинно, Дух божий обитает в этом ребенке. И вот во время сева мальчик вместе с отцом пошел сеять пшеницу в их поле. И пока Его отец сеял, Иисус тоже посеял одно пшеничное зерно. И когда Он сжал и обмолотил его, оно принесло сто мер, и Он созвал всех бедняков поселения на гумно и роздал им пшеницу, а Иосиф взял остаток зерна. Было Ему восемь лет роду, когда он совершил это чудо». И такого рода чудес в дальнейшем будет сообщено немало. Гораздо ближе к истине иное мнение: там, где рос и воспитывался будущий мессия, вероятно, царили установки ортодоксальной религиозности, даже крайней нетерпимости. Мать и братья смотрели на него как на безумца, не веря ни в его способности, ни в великое предназначение.

Так чему же верить? Автор большого труда о Христе, Фаррар, предлагает два образа: один, написанный евангелистами, другой, предложенный апокрифическими писателями: «По изображению Евангелия, отрок Христос прост и нежен, послушен и скромен; Он повинуется своим родителям, занят только мирным трудом своего дома и возраста; Он любит всех людей, и все любят невинного, ласкового и благородного Мальчика. Он уже признает в Боге своего отца, и благословение Божие нисходит на него, как утренний свет солнца или небесная роса, и невидимым ореолом окружаются его детские, святые черты… Но как не похож на это изображение мальчик Христос новозаветных апокрифов! Он шаловлив, неугомонен, нахален, мстителен. Некоторые из приписываемых ему чудес просто бесцельны и ребячески, как, например, когда он приносит пролитую воду в своей одежде, вытягивает доску до надлежащей длины, лепит воробьев из глины и, хлопая в ладоши, заставляет их летать, бросает все свои одеяния в чан красильщика и вынимает выкрашенными каждое в особый цвет. Но некоторые даже непристойны и неразумны, как, например, когда он дразнит, посрамляет и заставляет молчать тех, кто хочет учить Его, или когда укоряет Иосифа, обращает своих товарищей по игре в козлят; а иные просто жестоки и нечестивы, как, например, когда Он поражает смертью мальчиков, оскорбляющих или идущих против Него, так что наконец поднимается буря народного негодования, и Мария боится выпускать Его из дома». Нам кажется, что второй образ более правдив… И Фаррар считает, что образ Христа у евангелистов ближе к жизненной правде. Стоит привести и слова Лютера, писавшего, что Христос в детстве жил и действовал, как и все другие дети.

Иоанн говорил: Иисус – человек необразованный, ибо нигде не учился. Те же, кто желали особо подчеркнуть его некомпетентность, восклицали: «Откуда имеет этот человек сие? Как знает этот человек Писание, никогда не учившись?» Все указывало на то, что Он не бывал в Иерусалиме, не посещал ни одной из школ раввинов. Не числился Он и среди учеников книжников, которые наставляли народ в преданиях отцов. Вероятно, что и тех школ, что имелись в больших городах, школ, основанных лет за восемьдесят до Его прихода, не было в Назарете.

Вероятнее всего, Он обучался дома, с помощью Иосифа и Марии или самостоятельно; ни Гиллель, ни Шаммай, ни Филон, ни александрийские иудеи не принимали участия в Его обучении. Известно, что Святое Писание Он знал почти наизусть, говорил по-арамейски, немного знал еврейский язык (бывший к тому времени уже мертвым), возможно, чуть греческий. Мыслил же Он обыкновенно «на том сирийском языке, который был Его природным языком». Хуже обстояло дело со знанием литературы, истории и философии. Во всем Его учении нет ни одного бесспорного намека на его знакомство с литературой, философией, историей Греции и Рима. Красоты природы заменяли ему литературу, игры несли исторический привкус, а базарная молва и живые беседы с народом заменяли ему философию. Когда же Он поднимался на высокую гору, взору открывались бескрайние дали. Где-то там, за полосой холмов и рек, находились иные страны, протекала насыщенная жизнь. Казалось, почти рядом располагались Финикия, Аравия, Сирия, Вавилон, Египет, а дальше Рим с его легионами, и крошечная Палестина, испокон веков служившая полем битвы и противостояния народов и царей. Ему грезилось: Он стал первым и единственным Победителем, одержавшим победу не оружием, а словом.

Учениками у Него были «люди некнижные и простые» (Деян.). Факт вполне достоверный, ибо известно, что и учениками пророков были люди простые. Тем не менее к Христу обычно обращались со словом «рабби» (т. е. «мой учитель»). Такое обращение было общепринято по отношению к знатокам Торы, куда могли входить и не имеющие официальных научных знаний. На фоне тогдашней, конечно же, не очень высокой еврейской образованности, Иисус вовсе не выглядел невеждой. Ведь Он хорошо ориентировался как в священных писаниях, так и в устном учении религии, то есть, как принято говорить, свободно владел материалом. Судя по всему, Его образование могло быть ничуть не ниже, нежели, скажем, у апостола Павла.

Как выглядел Христос? Мнения на сей счет имеются разные. Поистине, сколько людей, столько и мнений о Христе. Приходится судить о Нем, основываясь на описаниях Его образа и изображений. В истории изображений Спасителя различают три типа изображений: символические изображения, изображения прямые (в античном виде) или же изображения византийского типа. В первоначальную эпоху христианства Христа чаще изображали в виде символа – Добрый Пастырь, Орфей, Агнец. Тут присутствует не само историческое лицо, а лишь намек на него, его тень. В разных обликах дается и его прямое изображение – Спаситель, воскрешающий Лазаря, умножающий хлебы и т. д. Если сгруппировать черты типические, мы получаем первоначальный образ Христа. Основоположник отечественной церковной археологии Н. В. Покровский (1848–1917) описывал так сей образ: «Он является здесь молодым человеком, без бороды, с короткими или длинными волосами, в плаще, с жезлом в правой руке или свитком, как символом учительства; с мягкими и симпатичными чертами лица и стройным телосложением. Тип этот остается господствующим до половины IV столетия. Но, не говоря уже о недостаточной устойчивости этого типа, мы ясно видим, что этот тип не есть исторический, это скорее фигура античного героя, но не Иисуса Христа, каким он был в действительности. Иначе, впрочем, едва ли могло и быть». Напомним, что христиане выступали в начале не только против идолов, образов языческих богов, но и против любых изображений Бога, следуя принципам иудаизма. Художники поэтому изображали Его каждый по своему личному усмотрению. Христа писали в виде идеи или идеального образа. Если обратиться за подсказкой к древним церковным писателям, то и тут нас ждет разочарование. Точных Его описаний нет. Одни утверждают, что древность не знала портретных изображений Иисуса Христа (Ириней). Другие говорят, что каждый видел Его по-своему и изображал в соответствии с этим внутренним видением (Августин).

Это вносило в умы сумятицу, давая иконоборцам повод выступать с осуждением самой идеи изображения Христа. Любопытно, что патриарх Фотий, отчаявшись, возопил (IX в.): так каков же был на самом деле Иисус? Таков ли, каким изображают Его римляне, или таков, каким Его представляют индейцы, греки, египтяне и т. д.? Греки полагали, что Спаситель пришел на землю в их образе, римляне утверждали, что Он имел римское лицо, индейцы – индейское, эфиопы – эфиопское и т. д. и т. п. Очевидно одно: каждый народ старался привнести в Него свои национальные черты. А так как образы наций и народов довольно отличаются друг от друга, то иные предпочли согласиться с пророческими словами Исайи: «Несть вида Ему ниже славы: и видехом Его, и не имяше вида, ни доброты: но вид Его бесчестен, умален паче сынов человеческих» (Ис., 53: 2–3). Сообразно с этим многие и представляли Иисуса невзрачным и малорослым. Люди видели в нем своего, близкого им человека – страдальца.

Поэтому простой народ чаще и представлял Его вовсе не в облике героя, этакого Геракла, но обычным смертным – худым и невзрачным. Таким виделся Он Иустину Мученику, Клименту Александрийскому и Тертуллиану. Ориген писал, что Спаситель не имел какого-либо четко выраженного образа, но представлялся каждому верующему соответственно его вкусу и расположению духа. Другие, подобно Иоанну Златоусту, основывались на словах 44 псалма – «красен добротою паче всех сынов человеческих, излияся благодать во устнах Твоих». Эти считали Спасителя разве что не писаным красавцем. Красивым, благородным Его облик представлялся и Григ. Нисскому, Амвросию Медиоланскому, Феодориту, Августину.

Подводя итог своему анализу, Покровский говорит, что подобное разнообразие отзывов едва ли было бы возможным, если бы древность знала портретные изображения Спасителя. Вероятнее всего, их не было. Не привели к успеху и попытки найти хотя бы одно из таких изображений… Когда Констанция, сестра императора Константина Великого, предприняла довольно энергичные усилия, пытаясь найти портрет Христа, и обратилась за помощью к епископу Кесарийскому Евсевию, тот отказал ей на том основании, что его портретов нет. Довод весьма веский.

В социально-психологическом плане представляется важным обратить внимание на то, что Иисус был человеком от мира сего. Он любил людей, искал общения с ними и шел к ним, уже в 12 лет поражая ученых мужей мудростью. Такое раннее развитие не только не обрадовало его родных, но и напугало их. Те решили, что он «вышел из себя», попросту говоря, сошел с ума. Родная мать видела в нем безумца и хотела изолировать от окружающих. Подобная несправедливость не могла не нанести его душе и сердцу страшной раны. Позже Лука привел слова Иисуса: «Если кто приходит ко Мне, и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником» (14: 26). Согласитесь – чудовищное по своей безысходности признание. Я вижу тут никакую не аллегорию, а горький жизненный опыт самого мессии. Понятно, отчего в Его окружении преобладали мытари, грешники, блудницы. Иисус скорее Сын человеческий, нежели Сын Божий. Хотя и культ Иоанна Крестителя был распространен, но Иисус был ближе к людям, чем отшельник Иоанн, что, как известно, большую часть жизни провел в пустыне анахоретом, питаясь саранчой или медом. Иисус же никак не походил на аскета. О Нем говорили: «Вот человек, который любит есть и пить вино». В общем-то это куда более приемлемый и человечный образ. Важно подчеркнуть житейскую сторону Его бытия. Такому люди охотнее поверят, если тот пообещает вывести их из мрака неверия.

Для читателя, знакомого с мышлением древних народов, что во всех действиях и случавшихся с ними событиях искали волю богов и надеялись на чудо, на перст судьбы, те чудеса, что сопутствуют Христу в течение Его миссионерской деятельности, не кажутся удивительными. В конце концов, Данте прав, когда заявил в «Божественной комедии», что было бы поразительным чудом, если бы мир мог обратиться в христианство без помощи чудес: «Вселенной к христианству переход, – сказал я, – без чудес, один, бесспорно, все чудеса стократно превзойдет…» Никоим образом не подвергая сомнению способности Христа как кудесника (Цельс утверждал, что Он обладал некой силой колдовства, которому Он якобы обучился в Египте у магов), заметим лишь, что, отпуская исцеленных, Он не раз говорил им, что их спасла вера. Впрочем, там, где Его хорошо знали (в Назарете), Ему не удалось свершить чудес и исцелений. Л. Фейербах в очерке, посвященном философии Спинозы, скажет: «Бог, который не творит чудес, не производит действий, отличных от естественных действий, и, таким образом, не обнаруживает себя как отличающееся от природы существо, в действительности не бог». Кроме того, в Евангелиях упоминается лишь о двух случаях исцеления неевреев Христом («сделался для обрезанных – ради истины Бога»). В одном случае Он не очень вежливо обошелся с хананеянкой, которая слезно попросила у него вылечить свою больную дочь («Господи, помоги мне!»). В ответ на просьбы учеников помочь ей Он ответил: «Я послан только к погибшим овцам дома Израилева». Далее: «Он же сказал в ответ: не хорошо взять хлеб у детей и бросить псам» (Мф. 15: 24–27). Поэтому лучше оставим эту деликатную тему. Важнее два других момента: кого и чему учил Иисус.

Нас интересует не религиозная (божественная), а идейно-социальная сторона учения. В замечании А. Лабриолы относительно христианства есть рациональное зерно, когда он говорит, что история по большей части «темна», поскольку она «неизменно доходит до нас в идеологическом облачении и в идеологической фразеологии тех, кто в литературной догматической форме отображали развитие ассоциаций христиан»… И потому, прояснив суть идеологии учения Сына Божьего, мы, возможно, глубже сумеем понять проблемы и судьбы христианства, как и будущего всей цивилизации, которая, как представляется, все дальше удаляется от Христа… Первыми, на кого обратил внимание Иисус, конечно, были Его соплеменники – «избранный народ». И это абсолютно естественно для иудея. М. Бубер закономерно называет его собратом по вере. Евреи подготовлены к этим проповедям самой традицией мессианства. Они всей душой жаждали узреть того, кто смог бы избавить их от египетского, сирийского, римского и любого иного господства и гнета, и привел бы в Царствие Небесное. Такую миссию и возложил на себя Христос. После его мученической смерти Пилат приказал написать на кресте «Царь евреев». Но если и царь, то каких евреев?

Среди группы учеников, которые собирались на берегу Тивериадского озера, были в основном рыбаки и иные простые люди. Предоставим слово Ренану. Он говорит о группе учеников Иисуса: их невежество безгранично; их ум был слаб, они верили в привидения и призраков. Ни один из элементов эллинской культуры не проник в первую христианскую ячейку; элементы еврейской образованности были также крайне скудны в той среде, хотя движения сердца, доброй воли били через край. Небо открылось над Сыном человеческим; ангелы всходили и нисходили над Его головой; видения царствия Божия были повсюду, ибо человек носил их в своем сердце. Чистый и кроткий взор этих простых людей созерцал вселенную почти в идеальном источнике; мир, быть может, раскрывал тайну божественно-чистому сознанию счастливых детей, которые за чистоту и ясность помыслов их сердец удостоились однажды быть допущенными пред лицо Бога. Далее дается часть Нагорной проповеди и показано, какой жизнью жили ученики: «Счастливая группа, полагавшаяся на Отца небесного во всем, что касалось удовлетворения ее нужд, взяла за основное правило, – смотреть на житейские заботы, как на зло, которое душит в человеке зерно всякого хорошего чувства. Ежедневно она просила у Бога только на следующий день. К чему копить? Царствие Божие близко. «Продавайте имения ваши и давайте милостыню, говорил учитель. Приготовляйте мешки неветшающие, сокровище, что не оскудевает и на небесах»». Осанна…

Иисус проповедовал в Галилее, где укоренился разбой, подобно тому как мы проповедуем нынче в разбойничьей России, где бедняк не может найти никакой управы ни на власть, ни на иных служителей Фемиды, ни на братков… Хотя поскольку у него ничего нет, то он, как кажется на первый взгляд, не так страдает от разбоя. Он даже может смотреть на себя, как на любимца Бога, ведь и богатый, не имеющий гарантий украденного им имущества, не спокоен. Делать сбережения для наследников, не будучи уверен, что они сохранятся, что может быть бессмысленнее? В качестве примера людского безумия Иисус любил рассказывать историю человека, который, наполнив житницы и скопив имущества на многие годы, взял да и помер, так и не успев насладиться богатством. Под влиянием таких проповедей некоторые и устремились затем «в Фиваидские степи, кидая на площадь мешки золота и расставаясь с прежними благами» (Герцен). Тут уж нужно было не зевать тем, кто умнее, подбирать эти богатства.

Конечно, в нашем обществе, построенном на частной собственности, положение богача и бедняка в корне иное. Проповеди «капитализма» привели к тому, что богатства народа оказались в руках у жуликов. При участии «реформаторов» у народа отобрали все до копейки. В современной России у человека труда нет места под солнцем. Блага жизни, земля, дома, цветы и травы – все принадлежит новым господам земли. Христос говорил, что все дары принадлежат Богу, больше никому, а собственность является ничтожным преимуществом. Природа принадлежит всем. Этот постулат христианства опровергнут в нынешней России, где разлагающееся иудейство и «новые русские» попрали почти все человеческие законы и нормы.

Христос нес отчаявшимся людям надежду на спасение, благую весть, говоря: «Покайтесь, приблизилось царство Божие». Он старался оказать помощь тем, кто в ней нуждался, прося сообщить Иоанну Крестителю: «Пойдите, скажите Иоанну, что слышите и видите: слепые прозревают, хромые ходят, прокаженные очищаются и глухие слышат, мертвые воскресают и нищие благовествуют». Как мог осуществлял чаяния сирых и нищих. Гораздо важнее и значимее всех этих чудес чудо новой жизни. Эти надежды Он сумел пробудить сначала среди апостолов, а затем и у значительной части христиан. «Для апостолов учение Иисуса было не просто одним из возможных толкований Торы, но единственным путем, ведущим к спасению. «Господи, – восклицает Петр, – к кому нам идти? Ты имеешь глаголы вечной жизни: и мы уверовали и познали, что Ты – Христос, Сын Бога живаго». Он давал людям надежду на иную жизнь, нежели та, что была записана в старом кодексе поведения (тяга к богатству, стяжание, властолюбие). Христос взывал к богочеловеку. В «Сущности христианства» Гарнак отмечал: он создал «падение и воскресение», новое человечество в противовес старому, то есть вперые пробудил идею богочеловечества. Он выступил против официальных руководителей народа и, в их лице, вообще против «ветхого человека». Они видели в Боге деспота, охраняющего порядок в своем доме обрядами, а он дышал иным Богом. Они видели его только в его законе, что заводило их в лабиринт проклятий, заблуждений и потайных выходов из него, а он видел и чувствовал его везде. Они сделали из религии отвратительное, какое-то ремесло, а он благовествовал о живом Боге и о господстве духа.

Иисус есть воплощение Высшего Разума, великой Любящей Души и карающего Меча Господнего, что прокладывают путь к Царству Справедливости. Эти стороны его сущности и составляют, на наш взгляд, главное в христианском учении. Никто из великих не прошел равнодушно мимо этой удивительнейшей личности. В нем они искали родство душ и мыслей. Христос вел их по жизни не только как Учитель, но и как мудрый друг. Не потому ли Гегель начинает «Жизнь Христа» так: «Чистый, не знающий пределов разум есть само божество. В соответствии с разумом упорядочен план мироздания, разум раскрывает перед человеком его назначение, непреложную цель его жизни; он часто меркнул, но никогда полностью не угасал, даже во мраке всегда сохранялось слабое его мерцание… Совершенствование разума – единственный источник истины и успокоения, и Иоанн видел в нем не редкую, присущую только ему способность, а то, что могут открыть в себе все люди. …еще большая заслуга в исправлении искаженных правил человеческого поведения и в познании подлинной нравственности и чистого служения богу принадлежит Христу».

Жизненным принципом Христа, как и всех пребывающих в Его Царстве, является Жизнь Духовная. Один из верных Его слуг на грешной земле – миссионер и врач А. Швейцер, также родился, как он писал в автобиографии, «в период духовного упадка человечества». Но ведь это же не стало причиной его падения… Напротив, он, повинуясь высшему долгу и Господней воле, стал на службу человечеству (в далекой Африке). Что придало ему силы и веру для его подвига? Конечно, Дух… Он писал: «Пребывая в Духе, верующий должен решить, принимает ли он это со всей серьезностью и соответственно хочет ли он жить в Духе. Он должен вознамериться целиком подчиниться главенству Духа в своих мыслях, словах и делах. Не следует ему думать, что можно пребывать в Духе и одновременно жить во плоти. Для тех, кто в Духе и во Христе, бытие во плоти – уже не более, чем внешность, видимость, а вовсе не подлинное условие существования. Избранник обязан хранить Дух, освобождаясь от мыслей и желаний своего природного Я и во всем подчиняясь этическим требованиям Духа». Не подавляйте плоти своей без нужды, не терзайте ее, но все же всегда «поступайте по духу»!

Разумеется, духовная жизнь почти неизбежно полна испытаний, трудов, страданий. Жить в духе и с духом трудно. Гораздо легче жить в безверии, тупости, косности, алчности, гордыне, пороке (и если хотите, то даже приятнее, о чем немало позаботился змий-искуситель). И все же избранные идут иной дорогой – дорогой мудрости, подвига, святых ценностей и служения (служения Родине, Народу, Ближнему, Человечеству, а значит и дорогой служения Господу). Уверен: нельзя, не служа Разуму, Делу и Справедливости, служить Богу. Иначе вы служите Сатане!

Что считать главным и определяющим в Его учении? Семейные вопросы у Него ушли на второй план. Задач государства, труда, экономики, профессиональной культуры напрямую не касался. Правда, пиетисты пытались доказать, что Иисус был, если так можно выразиться, «лучшим каменщиком, лучшим портным, лучшим ученым». Кроме того, Он, как известно, с потрясающей легкостью накормил несколькими хлебцами тысячи людей. Но это не главное. В тринадцатом издании «Жизни Христа» (заметно отличающемся от первых 12 изданий) Ренан скажет, что даже иудейские пророки, как и Христос, пришли к выводу: главное в божественном Законе – это справедливость! Симон праведный, Иисус, сын Сираха, Гиллель дошли до этой истины и проповедовали ее. Филон в иудейско-египетском мире (одновременно с Иисусом) пришел к идеям высшей моральной святости, прямой результат которых – полное равнодушие к форме или к образцам верований. «Но один Иисус, тем не менее, высказал все это совершенно точно и определенно». Сильные же мира сего отреагировали на заповеди Христа с присущим им лицемерием. Им надобна была такая форма поклонения власти, которая стала бы удобным прикрытием для продолжения ими угнетения, эксплуатации трудящихся масс («официальные классы нации обнаруживали все большую склонность забывать их»). Но ведь Христос никогда об этом не забывал!

О мессианском значении христианства надо бы сказать особо… В представлении евреев мессия – идеальный царь, посланный Богом для избавления народа Израиля. Хотя слово «мессия» как обозначение эсхатологического царя-избавителя и не упоминается в Библии, оно возникло, вероятно, еще в библейский период, когда народ ожидал появления сильного духом вождя, завоевавшего земную власть. Царь сей, как многие тогда ожидали, должен был принести народу политическую и религиозную свободу. С его приходом должны были наступить: торжество справедливости, правды, равноправие, благоденствие и полнейшее совершенство во всем подлунном мире. Слово «мессия» (машиах) дословно обозначало «помазанный (елеем)» и первоначально употреблялось в отношение лиц, избранных для отправления важных общественных функций (цари, первосвященники, патриархи, судьи). Мессианские чаяния были распространены в народе. Поскольку история евреев была по преимуществу историей страданий и бедствий, хотя зачастую вызванных их же гордыней и воинственностью, их неприятием иных богов и иных укладов, в народе просто не могла не возникнуть мечта о Спасителе, о Мессии. Первым таким спасителем евреев был Моисей.

В Талмуде и Мидраше он именуется первым избавителем (Руфь 2:14), в отличие от Мессии – «последнего избавителя» (Быт.). Любопытно, что и видение Мессии было совершенно различно у пророков и у рядового еврейства. Если пророки привнесли в этот образ духовное и моральное содержание, то рядовым евреям ближе был образ Мессии как воинственного победоносного героя в духе царя Давида. Может, по этой причине личность Мессии как-то расплывчата и неопределенна. В большинстве трудов его личность вообще не упоминается (в старых молитвах, где идея мессии есть, но отсутствует слово машиах). В римскую эпоху образ царя из дома Давида был фактически единственным образом Мессии. В начале I в. н. э. на роль мессии претендовали и вожди восставших, Иехуда Галилеянин, основатель движения зелотов. Под Мессией подразумевался человек, сын человеческий. Законоучители Талмуда разработали представление о Мессии как о царе, дающем Израилю искупление. Он будет править в конце времен, победит врагов Израиля, вернет народу его землю, примирит с Богом, принесет евреям духовное и физическое благоденствие. Их мессия (в видении древних евреев) – пророк, воин, судья, учитель, царь, но не спаситель-богочеловек, как у христиан.

Главное в учении Иисуса – вовсе не Его социально-экономическая программа, а нравственная проповедь. Заповеди о любви и идея Царствия Небесного в их отвлеченной форме соприкасаются… Иисус считал главными две заповеди: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумом твоим…» и вторая: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя». Отвечая книжнику, он вроде бы довольно четко определил свое отношение к древнему Моисееву Закону. Из его слов, писал А. Мень, казалось бы, ясно, что он «хотел сохранить его». Заявляя о своем отношении к Писанию, ведь Иисус и сам говорил слушателям:

Не подумайте, что Я пришел упразднить
Закон или Пророков;
Я пришел не упразднить, но исполнить.
Ибо истинно говорю вам:
Пока не пройдут небо и земля,
Ни одна иота или ни одна черта
не пройдет в Законе,
Пока все не сбудется…
Если ваша праведность не будет
Больше праведности книжников
и фарисеев,
Не войдете в Царство Небесное.
(Мф. 5: 17)

Любое учение теоретически носит характер некоего умозрительного канона, пока им не начинают руководствоваться в жизни. Учение Христа, христианство можно отнести к этим императивам долженствования. И. Кант верно заметил, что религия – это не совокупность определенных учений как божественных откровений (ибо сие есть предмет богословия), но совокупность наших моральных и социальных обязанностей. Религия – «законодательство разума», что по содержанию не отличается от морали. Его задача – повлиять на человека и общество. В этом смысле есть лишь одна достойная религия – религия человечности. Если этого нет в обществе, никакая церковь, никакая вера, никакая религия не в состоянии его оживить. Так же напрасны попытки найти там вечную жизнь. «Но вечную жизнь ни один человек не найдет ни в каком писании, разве что он привнесет ее туда сам, так как условие ее только одно – моральное совершенствование, которое человек как бы вкладывает в Писание…».

Но в этом-то и заключается проблема. Ахиллесова пята учения Христа – его двойной смысл. Каждый может прочитать и вычитать в Священных книгах все, что ему угодно. В этом тайна живучести христианства, да и всех религий и церквей. Они всем сестрам раздают по серьгам! Борцам за справедливость дадут гневные лозунги против богатеев. Апологетам бедности и нищеты посоветует «продать имущество и раздать деньги бедным», заявив, что легче уж верблюду попасть в рай через игольное ушко, нежели богачу. Любителям красивой жизни и богатств заявят о полезности и нравственности такого строя, при котором все возможно и позволено. Но тут же призовут не ходить путем зла и смерти, воскликнув: «Горе тем, которые строят себе дома при помощи преступления, ибо они будут оторваны от своих владений и падут от меча; накопившие золото и серебро внезапно погибнут в час последнего суда. Горе вам, богатые, вы понадеялись на свои богатства, но лишитесь ваших сокровищ… Горе вам, причиняющим зло своим ближним, ибо по вашим делам воздастся вам… вы же, страждущие, не бойтесь, спасение будет вашим уделом, яркий свет воссияет… с неба».

Даже узурпаторам власти, тиранам, ворам и власть имущим они скажут слова надежды и утешения, да еще и вооружат их лозунгами борьбы против того, к чему столь страстно призывал Иисус – против справедливости, аскезы, праведности, морали и т. п. Так, Христос сделал своим другом Матфея, друга римской державы. Христос далек от того, чтобы сражаться за воплощение в жизнь его праведных и справедливых идей. Он не только не принял участие в борьбе евреев за национальное освобождение, но и высказался в духе уступок тиранам, требуя от масс «воздавать Кесарю Кесарево, а Богу Богово», то есть отдавать деньги, труд, силы свои на кормление царя и церкви. Христос одобряет тех, кто рачителен и оборотист в бизнесе и предпринимательстве. Вспомните хотя бы притчу о рабах. Один из них прибавил к данным деньгам еще столько же, а другой остался с тем, что имел. На это следует Его отповедь: «У кого есть, тому дадут еще, а у кого нет, у того и то, что есть, отнимут». Так Он оправдывает капиталиста, что платит своим работникам, проработавшим целый день, ту же сумму, которую обычно платят за один час труда… Христос выступает и за сохранение бедности: «Всегда рядом с вами будут бедняки». Он не стремится изменить существующие порядки с помощью насилия или революции, осуждая тех, кто «хотели бы завладеть Царством Небесным при помощи насилия». И тем не менее многие называют Христа, как это делает Вил Дюрант в книге «Цезарь и Христос» (и многие другие), в духовном смысле «величайшим революционером в истории». Во многом его идеи новы и революционны…

Хотя в нашем понимании программа Спасителя – программа не революционера, но скорее психотерапевта. Ренан писал: «…Нарождающееся христианство только шло по следам иудейских сект, которые практиковали отшельническую жизнь». Коммунистический принцип был душою этих сект (ессеев, терапевтов), пользовавшихся одинаково дурным отношением фарисеев и саддукеев. Мессианизм, что был у ортодоксов-евреев политическим принципом, стал у них принципом социальным… И Иисус, отношения которого к ессеям установить точно трудно (а сходство в истории не всегда содержит в себе и понятие связи), в этом отношении был, несомненно, «их братом». При всех неточностях данного пассажа важным в нем являются обозначенные Ренаном социальные узлы программы, указания того, чьи интересы отстаивал Христос. Многие видели в Его царствии прямой намек на коммунистическую утопию, а в нем самом – революционера. Что тут скажешь? Впечатление противоречивое. Конечно, немало деталей в Евангелии подтверждает эти позиции, но куда больше опровергает утопию.

Ведь и сам Иисус говорил, что Он пришел не упразднить старый закон, а исполнить его. Если Иисус говорит, что надо исполнить то, что никогда не было исполнено, если выдвигает политическую программу, которая не оставляет камня на камне от установлений и законов этого царства лжи и несправедливости, что установилось в мире, всем должно быть понятно: что бы ни говорил Христос, его целью было – изменить сей грешный мир! Поэтому Иисус обрушился на книжников и фарисеев, на лицемеров и слепых вождей, что «поедают дома вдов», на богачей, что клянутся золотом и освящают золото, на тех судей, что забыли «суд, милость, веру», на вождей, что внутри «полны хищения и неправды». Революционно-радикальный характер его проповедей, бунтарская сторона учения Иисуса (что нам близка) намеренно и целенаправленно скрывается, смазывается как церковниками, так и светской властью. Христос знал: царство Божие не воцарится на земле без тяжелой и мужественной борьбы с царством Зла. Царство зла – не только индивидуумы (т. е. лично неправедные люди), но и зло института социального, то есть власть сильных мира сего. Христос – не революционер, но он подготовил почву для национально-освободительной борьбы и революций. С другой стороны, он прекрасно понимал ту публику, с которой он имел дело. Иисус не заблуждался относительно племени фарисеев, не верящих в Господа, напрочь лишенных высших ценностей веры и ума… Поэтому в Евангелии от Матфея он даже называл их «змиями» и «порождениями ехидны». И предрек им: «Посему, Я посылаю к вам пророков, и мудрых, и книжников; и вы иных убьете и распнете, а иных будете бить в синагогах ваших и гнать из города в город; да придет на вас вся кровь праведная, пролитая на земле» (Мф. 23: 32,35).

Как исполнить Новый Закон христианства? Это можно сделать только путем упразднения законов старого иудейского, римского, дикого, капиталистического мира. Многие считали, что «пришествие Царства ознаменуется отменой иудейского Закона». Закон этот надо отменить, разбить, как были разбиты и скрижали Моисеевы. Новизна учения очевидна для тех, кто хотел понять его основы: «Старые взгляды, от которых не мог отрешиться благочестивый иудей, хотя бы они уже давно потеряли свою способность к благотворному нравственному влиянию, в творческих руках Иисуса наполняются совершенно новым содержанием. Соединение изумительное: новое удерживает от старого ароматический земной запах, сохраняет его конкретную определенность, а старое спасает от гибели лишь посредством оживления, новым духом, приобщаясь к великому будущему», – отмечал А. Юлихер.

«Старое» должно быть понято в одном смысле: «Старо как мир!» Иисус ясно говорит нам: «Вы познаете истину, и истина сделает вас свободными». И сегодня лицемерием отдает от попыток приглушить факт, что на смерть и страдание Христа отправили не кто иные, как иерархи евреев и слуги Цезаря (власть религиозная и светская, то есть сильные мира сего). Иисус понимал, что мир злата и капитала – это мир злобы, алчности, насилия, грабежа. Мир сей прогнившей власти надо подвергать самой жестокой критике везде и всюду! Его назовут космократором, «владыкой порядка, управляющего миром». Ради справедливости в мире он взошел на крест! «Поэтому Иисус не может принадлежать исключительно тем, кто называет себя его учениками. Он составляет гордость всякого, кто носит в своей груди сердце человеческое. Слава его заключается не в том, что он выходит за пределы всякой истории; истинное поклонение ему заключается в признании, что вся история без него непостижима» (Ренан).

Запад по праву увидел в нем своего великого сына, но и Восток поспешил записать его в свои ряды. Индийский мыслитель Вивекананда, выступая в 1900 г. в Калифорнии с лекцией «Христос-посланник», заметил: «Итак, прежде всего, Иисус из Назарета – настоящий, преданный сын Востока. Он не питал веры ко всему, что принадлежит этому быстроисчезающему миру. У него не было другого занятия в жизни, другого понятия, кроме того, что он – Дух».